Херонейский Лев

Закончив речь, Александр замер, затаив дыхание в ожидании ответа. Ксенократ медленно обернулся к своим людям, и по запятнанным высохшей кровью шеренгам прошёл глухой, едва слышный шёпот, похожий на шелест сухих осенних листьев перед бурей. Смотря на них, Александр поймал себя на мысли, которую ещё утром посчитал бы безумием. В любой другой день, в угаре грядущей битвы, он мечтал бы смести и пройтись ураганом по этому легендарному отряду, сокрушив его славу. Но сейчас, глядя на горстку израненных, измождённых, истекающих кровью мужей, он из глубины души искренне возжелал сохранить им жизнь. Разбить в бою двенадцатитысячную фалангу Беотии — это было великое деяние, достойное потомка Ахилла. Но стать хладнокровным палачом и душегубом покалеченных воинов? Это вызывало в нём лишь глубокое омерзение. Никакой славы, никакой доблести не было в том, чтобы добивать умирающих, превосходя их численно в десять крат. Боги свидетели, Александр с куда большей радостью прямо сейчас мчал бы на Буцефале в самом центре сечи, помогая Клиту и Пармениону ломать сплочённые ряды коринфян и мегарцев — там кипел настоящий, равный бой. Здесь же перед ним стояли сплошное уныние и трагедия.

Шёпот в рядах Священного отряда наконец стих. Наступила звенящая тишина, в которой слышался лишь плеск зелёных вод Кефиса. Ксенократ из Фив выпрямился во весь свой могучий рост и посмотрел сыну Филиппа прямо в глаза. И в этом спокойном, застывшем взоре Александр с горькой тоской прочитал ответ ещё до того, как фиванский командир успел разомкнуть уста. Ответ, который Аргеад до последнего надеялся не услышать.

— Ты сказал, малец, что дома нас не упрекнут? — громко, так, чтобы слышали все, раздался из-за забрала голос Ксенократа. — Да только ты ошибся в главном: мы и так дома! Это поле — Беотия, а значит, и оно — наш родной дом. А бросать свой дом — тяжкий грех. А вот что здесь забыл ты, юнец, я не ведаю. Это — не твоя Македония!

Последние слова Ксенократ выкрикнул с такой чеканной силой, что по рядам Священного отряда прошёл гулкий одобряющий рокот. Вскинув копья, фиванцы слитным движением ударили подтоками копий в чавкающую грязь. Александру отчаянно захотелось грязно выругаться. Он и сам не мог понять, что разозлило его сильнее: это дерзкое, фамильярное «малец» или бессмысленный, слепой, упрямый отказ от спасения.

Сжав пальцы на рукояти кописа, царевич хмуро и с угрозой произнёс:

— Малец?! — сквозь зубы прорычал Александр, вспыхнув, как искра. — Этот малец, возможно, сегодня отправил в Аид больше врагов, чем ты за весь свой век!

— «Возможно», — спокойно и даже с тенью снисхождения покивал Ксенократ, слегка накренив шлем. — Вот только ты не приволок с собой их тела для подсчёта, царевич. А без них твои хвастливые речи — лишь ветер над гладью Кефиса.

Александр впился прищуренным, тяжёлым взором в лик фиванского военачальника. И в следующую секунду его вдруг осенило: беотийцы попросту его провоцировали. Они не искали условий милости. Эти люди сознательно распаляли его гнев, чтобы оборвать переговоры и как можно скорее принять бой. От осознания этой простой и жуткой истины Александр внезапно для всех закинул голову и рассмеялся — громко, искренне и заливисто. Его раскатистый хохот вызвал полное недоумение на лицах Гефестиона, Аристона, Кена и остальных македонян. Смахнув тыльной стороной ладони выступившую на глазах слезу, гиппарх с глубоким восхищением промолвил:

— Пусть будет так! Пусть будет по-твоему, Ксенократ из Фив! Но прежде чем мы ринемся в бой, я спрошу в последний раз — исключительно ради собственной совести. Вы уверены в своём выборе? Даю слово, скреплённое памятью предков: я вымолю у отца дозволение отпустить вас в Фивы — в хламидах, с оружием в руках и нерушимой честью!

Ксенократ ответил без единого мгновения колебаний. С силой впечатав подток копья во влажную землю, фиванский командир чётко произнёс:

— За всю историю Священного отряда ни один наш воин не повернул спины к врагу! Наше поколение не посрамит законов, заложенных предками. Мы не хотим сгорать от стыда в подземном царстве, когда предстанем перед их тенями! — гаркнул он, а затем обернулся к друзьям: — Верно я говорю, парни?! А вдруг нас встретит не мрачный Аид, а его прекрасная супруга Персефона?! С ней-то мы точно сумеем договориться о местечке получше! Грех — не умереть, грех — не попытать удачи!

Поредевшие шеренги фиванцев отозвались на его слова взрывом яростного и обречённого восторга.

— Обратимся тенями! В Аид! — без тени страха и малейших сомнений, с громовым, весёлым хохотом подхватили воины. — В Аид! В Аид! В Аид! Обратимся тенями!

— Ну же, молодой царевич! Нападай! Веди на нас своих людей! — бросив последний, пронизывающий взгляд на Александра, Ксенократ развернулся и упругим, уверенным шагом вернулся в строй, где смыкались щиты Фив.

На отчаянный, но отважный выбор стоявших перед ним воинов Александр лишь печально улыбнулся. В этот застывший миг он ощутил с ними мистическое родство. Если не по крови и образу жизни, то по несокрушимому пламенному духу.

Вдруг со стороны реки на них налетел резкий порывистый ветер. По изумрудной глади Кефиса пробежала мелкая рябь, а камышовые заросли у самого уреза воды отозвались сухим, жалобным шелестом. Этот порыв дул прямо из-за спин фиванских воинов. Обдав разогретое боем тело Александра, ветер показался ему пронизывающе ледяным — дыханием самой смерти посреди знойного летнего дня. И Александр знал, чью именно жатву сегодня собирает этот холодный беотийский Борей: он пришёл не за ним и не за македонянами, стоявшими за его спиной, а за теми последними храбрецами, что застыли у воды.

Кивнув самому себе, Александр принял этот горький вызов. Но в нём не было привычной азартной злости или упоения схваткой, как обычно. Аристотель зрел в корень, когда говорил, что жизнь часто преподносит людям долг, который не по душе и не по настроению, но обязан быть исполнен. Если уж он прибыл сюда, чтобы погасить последний очаг сопротивления, то должен довести дело до конца.

— Сополид, быстро на коня! Готовь илу к атаке! — решительно приказал Александр, повернувшись к иларху. — Нам пора сокрушить старую легенду и сотворить новую.

— Да, мой гиппарх! — мгновенно отбросив соломинку, которую всё это время нервно жевал, Сополид бегом устремился к коням амфипольских гетайров.