Страница 10 из 21
Глава 9. Тень Китая
После успешной демонстрации статус Артёма изменился почти мгновенно: из подозрительного, едва не расстрелянного как диверсант «непонятного элемента» он превратился в официально прикомандированного к техническому управлению округа гражданского консультанта — с отдельной комнатой в офицерском общежитии районного центра, скромным, но регулярным денежным довольствием и, что немаловажно, куда более широким доступом к информации о реальном положении дел на границе.
Именно этот доступ и стал источником нарастающей, всё более острой тревоги, отравлявшей Артёму каждую свободную минуту в последующие недели.
Сидя вечерами в своей комнате над рабочими чертежами, он одновременно пытался восстановить в памяти всё, что когда-либо доводилось слышать или читать о советско — китайском пограничном конфликте конца шестидесятых — теме, которой, по правде говоря, никогда прежде специально не интересовался, воспринимая её лишь как один из многих полузабытых эпизодов истории холодной войны.
Обрывки знаний складывались медленно, мучительно, как разрозненные фрагменты некогда цельной, но давно забытой картины: остров посреди замёрзшей реки Уссури, название которого настойчиво всплывало в памяти созвучным, но не до конца отчётливым словом — Даманский. Крупное, кровопролитное столкновение весной, кажется, шестьдесят девятого года — то есть меньше чем через год от текущего момента. Десятки погибших с обеих сторон. Событие, которое он, готовясь совершенно к другой профессиональной специализации, когда-то мельком видел упомянутым в каком-то документальном фильме о холодной войне, но никогда не изучал сколько-нибудь подробно.
«Я не историк, — думал он с растущим отчаянием, перебирая скудные обрывки воспоминаний. — Я даже не уверен, что помню название острова правильно. Но если я хоть немного прав — меньше чем через полгода здесь, на этом самом участке границы, погибнут десятки людей, часть из которых я уже успел узнать лично».
Мысль о Ковальчуке, о молодых бойцах пограничного наряда, задержавших его на берегу в первый день, о самом Гурове — обо всех этих реальных, живых людях, которые, если его смутные обрывки памяти верны, окажутся через несколько месяцев в самом центре кровавого столкновения, — не давала Артёму покоя, превращаясь из абстрактного знания в тяжёлый, почти невыносимый груз личной ответственности.
Он попытался — максимально осторожно, не раскрывая источник своей осведомлённости, — прощупать эту тему в разговоре с Гуровым.
— Товарищ майор, — начал он однажды вечером, когда они вдвоём засиделись за чаем после очередного рабочего дня в мастерской, — как вы лично оцениваете вероятность серьёзного вооружённого столкновения с китайской стороной? Не мелких стычек, а чего-то куда более масштабного.
Гуров долго молчал, задумчиво крутя в руках гранёный стакан.
— Оцениваю как весьма высокую, — сказал он наконец без обиняков. — Обстановка год от года ухудшается, идеологический раскол между нашими странами зашёл слишком далеко, чтобы рассчитывать на скорое примирение. Лично я не удивлюсь, если серьёзное столкновение случится в ближайшие месяцы, а не годы. А почему спрашиваешь? У тебя есть какие-то конкретные основания для подобного вопроса?
Артём на мгновение замялся, взвешивая, насколько далеко он готов зайти в раскрытии истинных источников своей тревоги.
— Скажем так, — произнёс он осторожно, — в моём… прошлом опыте сохранились смутные, отрывочные сведения о том, что подобное столкновение действительно произошло, причём достаточно масштабное и кровопролитное. Я не помню точных деталей — ни точной даты, ни точного места, ни развития событий. Но у меня есть стойкое, тревожное ощущение, что времени осталось не так уж много.
Гуров пристально посмотрел на него — долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом, каким смотрел в первый день их знакомства в комнате для допросов.
— Если ты прав, — сказал он медленно, — это меняет очень многое. Не в смысле самого факта возможного столкновения — о такой вероятности здесь и без твоих смутных воспоминаний знает каждый мало-мальски информированный офицер. А в смысле того, сколько у нас реально остаётся времени на подготовку.
— Именно поэтому, — сказал Артём, чувствуя, как в груди наконец оформляется в ясную, твёрдую цель то смутное, тревожное беспокойство, что мучило его последние недели, — я хочу использовать оставшееся время максимально эффективно. Не просто латать отдельные технические огрехи по мере их обнаружения, а системно, последовательно готовить приграничные части к худшему сценарию. Мне нужна ваша помощь, товарищ майор. И, боюсь, придётся действовать быстрее, чем позволяет привычный бюрократический темп.
Гуров медленно кивнул, и в его взгляде Артём впервые увидел не просто профессиональное любопытство или настороженное доверие, а нечто куда более серьёзное — молчаливое, взвешенное решение поставить на карту собственную репутацию и карьеру ради предотвращения трагедии, о реальности которой он, старый фронтовик, интуитивно не сомневался ни секунды.
— Хорошо, инженер, — сказал он тихо. — Считай, что с этой минуты у нас появилась общая, куда более серьёзная задача, чем устранение отдельных производственных дефектов. Осталось только убедить в её важности тех, от кого реально зависят необходимые ресурсы и время.