Бетонное алиби [сборник]

— Галкин попытается блокировать через свои каналы.

— Не успеет. Запрос уйдет одновременно в пять инстанций, включая аппарат полпреда. И с копиями всех доказательств. Алгоритм бюрократической машины, если его правильно запустить, размажет любую ручную блокировку. Особенно если приложить расчет: потенциальный ущерб от обрушения объекта такой категории — десятки жизней, миллиарды рублей, политический скандал. Никто не захочет брать на себя такую ответственность, даже за долю в откате.

Крячко сел, тяжело вздохнув.

— Ты понимаешь, что как только эта бумага уйдет, Галкин станет загнанным зверем? Он поймет, что административный ресурс против нас больше не сработает. Останутся силовые методы. Вчерашняя погоня — только цветочки.

— Я понимаю, — отрезал Гуров. — Поэтому параллельно с запросом мы начинаем вторую линию. Тебе нужно сегодня же, сейчас, проверить алиби Рыкова на момент убийства Корнеева. Неофициально, через старые связи. Если мы найдем слабину, если докажем, что его «твердое алиби» — липа, у нас появится рычаг для официального допроса. И Галкин это узнает. У него будет выбор: пытаться давить на нас дальше или бросить Рыкова на растерзание, пытаясь сохранить себя. В любом случае его система начнет давать трещины.

Крячко смотрел на него с мрачным уважением.

— Холодный расчет, Лев.

— Единственный, что работает против них. Они играют в имитацию. Мы обязаны играть по-настоящему.

Они допили кофе в тишине. Эта тишина была полна невысказанного: воспоминаний о других делах, о других опасностях, о том, что они всегда выходили сухими из воды только потому, что держались вместе. Система могла быть враждебной, но их партнерство было частью другой, человеческой системы — основанной не на страхе и корысти, а на долге и доверии. И это давало силу, которой у Галкина и ему подобных не было и не могло быть.

Гуров поставил последнюю точку в тексте запроса. Он перечитал его от начала до конца. Каждая формулировка была выверена, каждая ссылка на закон — точна, каждый факт — подкреплен приложением. Это была не просьба. Это было требование, одетое в безупречную бюрократическую форму. Оружие, отлитое из их же стали.

Он распечатал документ на плотной, гербовой бумаге. Подписал. Поставил печать. Лист бумаги стал весомым, почти осязаемым. Он взял его в руки.

«Это не просто бумага, — подумал он, и мысль была лишена пафоса, это была констатация факта. — Это юридическая мина замедленного действия, заложенная под фундамент целой системы прикрытия. Человек, который считал себя непотопляемым, который хоронил правду в бетоне и в архивах, сейчас, в этот момент, даже не знает, что его административная власть над этим делом уже стала фикцией. Он еще думает, что играет в шахматы, где он — ферзь. А этот лист делает его пешкой. Пешкой, которую по правилам можно принести в жертву. Он этого не поймет, пока не услышит скрежет механизмов, которые сам же и наладил».

Он посмотрел на часы. Десять утра. Время рабочего дня. Время, когда начинают работать все бюрократические институты. Он достал телефон, нашел в списке контактов номер с пометкой «Орлов, личный».

— Петр Николаевич, — сказал он, когда на том конце сняли трубку. — Документ готов. Запрос на приостановку проекта «Енисей» и передачу материалов в прокуратуру для возбуждения дела о хищениях и служебных подлогах. Основания исчерпывающие. Прошу вашей санкции на отправку. ..Да, понимаю. Риск есть. Но альтернатива — тихое закрытие дела и новые трупы, когда эти конструкции рухнут под нагрузкой. ..Спасибо.

Он положил трубку. Орлов дал добро. Последняя формальность была соблюдена. Теперь оставалось только нажать кнопку.

Крячко вошел, уже в пиджаке, с сумкой через плечо.

— Я все. Еду стучаться по Рыкову. Ты?

— Отправляю, — сказал Гуров.

Он открыл интерфейс защищенной системы электронного документооборота, прикрепил скан подписанного запроса и все файлы-приложения. В графе «Адресаты» выбрал: Прокуратура города Москвы, Главное управление Ростехнадзора по ЦФО, аппарат полномочного представителя Президента, свое же руководство в ГУУР. Ввел сложный, многоступенчатый пароль. Курсор завис над кнопкой «Отправить».

— Стас, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана.

— Да?

— Как только это уйдет, начинается настоящая война. Будь осторожен. Особенно с Рыковым. Если Галкин почует, что мы близки к его помощнику, он может отдать приказ на его устранение. Чтобы замкнуть цепь.

Крячко мрачно усмехнулся:

— Не волнуйся. У меня свой «хвост» наготове. Ребята из СОБРа, должок отрабатывают. За мной и за тобой будет прикрытие. А теперь жми свою кнопку, полковник. Пора начинать.

Гуров посмотрел на холодный свет монитора, на ровные строки адресов. Потом перевел взгляд на Крячко, который стоял в дверях, твердый и надежный, как скала. Он кивнул. И нажал.

На экране появилась надпись: «Документ отправлен. Исходящий № 347-А/19-ВХ зарегистрирован».

Тишина в кабинете стала иной. Она была напряженной, звенящей, как струна после удара.

— Поехали, — сказал Крячко, распахивая дверь. — У нас есть максимум шесть часов, пока этот запрос дойдет до Галкина и он начнет паниковать. Я должен успеть найти слабину в алиби Рыкова до того, как паника сменится приказом на ликвидацию свидетеля. Иначе мы найдем его вторым трупом.

Гуров встал, натянул пиджак. Теперь их пути расходились. Один — в кабинетную тишину, чтобы следить за последствиями выстрела. Другой — в поле, на самую опасную линию фронта, где пахло не бумагой и пылью, а настоящей кровью.

Они вышли в коридор вместе. И, не сговариваясь, на секунду остановились, встретившись взглядом. Слова были не нужны. Все было понятно. Потом Крячко развернулся и быстрым шагом пошел к лифту. Гуров смотрел ему вслед, чувствуя под ногами легкую дрожь — то ли от шагов, то ли от того, что под спокойной поверхностью привычного мира только что сдвинулись тектонические плиты и никто не мог предсказать, что выйдет на свет в образовавшейся трещине.