Бетонное алиби [сборник]

Глава 11

Связь Крячко работала бесшумно и эффективно, как хорошо смазанный механизм в теневом мире. Не телефонные звонки, не служебные запросы. Короткие сообщения в зашифрованном мессенджере, переброска номеров через доверенных «ретрансляторов», встреча на нейтральной, выжженной территории.

Этой территорией оказался зимний сад при закрытом на реконструкцию Доме культуры на окраине Москвы. Место выбрали не просто так: сюда не заходили случайные прохожие, камеры наблюдения давно отключили, а стеклянные стены позволяли видеть подходы со всех сторон. Гуров и Крячко приехали за час, обошли периметр, отметили единственный работающий вход — черную металлическую дверь в торце здания. Внутри пахло сыростью, заброшенностью и химическим запахом свежей краски. Скелеты пальм и фикусов стояли в кадках, как призраки тропического леса, подсвеченные тусклым аварийным фонарем.

Крячко, закутанный в темное непромокаемое пальто, нервно похрустывал пальцами.

— Она выйдет в двадцать три ноль-ноль. У нас пятнадцать минут. Не больше. Ее человек, который ее везет, будет ждать с работающим двигателем в двухстах метрах. Если задержка — они смываются. И больше мы ее не найдем. Она уедет к родственникам в глухую деревню, и все.

— Пятнадцати минут хватит, чтобы понять, говорит она или нет, — тихо ответил Гуров, прислоняясь к холодной стеклянной стене. Он смотрел на часы. До встречи оставалось семь минут.

Он думал не о тактике допроса. Он думал о самой Светлане. Очередная жертва системы, но не та, что лежит на столе у патологоанатома. Живая жертва. Та, которую система не убила физически, но раздавила морально, выбила почву из-под ног, заставила смотреть через плечо. Для таких людей закон — не броня, а колючая проволока, которая впивается в кожу при любой попытке к нему прикоснуться. Они видели, как этот самый закон, облаченный в мундир чиновника, оборачивается против них. Как подпись на документе становится приговором карьере, а резолюция — клеймом неблагонадежности. Идеализм Гурова сталкивался здесь с жестоким прагматизмом выживания. Он не мог обещать ей полной безопасности — он знал, что не в его силах гарантировать защиту от машины, которой управляет Галкин. Он мог предложить только один шанс — шанс на восстановление справедливости, который для нее, измотанной страхом, выглядел как новый, еще более опасный прыжок в пропасть. Его задача была не запугать, не заставить. Убедить. Зажечь в ней слабый огонек надежды на то, что закон может работать и в другую сторону. Почти невозможная миссия в мире, где закон давно стал инструментом сильных.

Тень метнулась за стеклом. Затем скрипнула дверь, и в полумрак зимнего сада вошла женщина. Невысокая, худая, в длинном черном пуховике с поднятым капюшоном. Она остановилась в трех метрах от них, не подходя ближе.

— Светлана Игоревна? — тихо спросил Гуров, делая шаг вперед, но не приближаясь.

Она кивнула, резко, одним движением. Капюшон скрывал лицо.

— Спасибо, что пришли. Мы постараемся быть краткими.

— Зачем вы меня нашли? — Ее голос был низким, хрипловатым от напряжения. — Я ничего не знаю. Я давно не работаю на том проекте. Уволилась по соглашению сторон. Все чисто.

— Мы расследуем убийство Анатолия Корнеева, — сказал Гуров, опуская официальные титулы. — И хищение бюджетных средств, связанное с подменой материалов на объекте «Енисей». Ваше имя стоит в документах как главного архитектора начального этапа. Мы считаем, что вы могли видеть или знать о нарушениях, которые позднее были.. замазаны.

Светлана резко засмеялась. Звук был горьким, почти истеричным.

— Видеть? Конечно, видела. Все видели. Но те, кто «видел» и начал говорить, либо уволились по «соглашению», как я, либо.. как ваш Корнеев. Вы думаете, я хочу оказаться на его месте? Вы думаете, вас-то он просто так уволит? — Она рванула капюшон назад. В тусклом свете обнажилось бледное, изможденное лицо с огромными, темными кругами под глазами. Женщине было не больше тридцати пяти, но выглядела она на все пятьдесят. — Он не просто чиновник. Он система. У него везде глаза и уши. Вы пришли ко мне — он уже знает. Эта встреча — мой смертный приговор, если я хоть слово скажу вам официально. Поэтому я ничего не скажу. Ничего. Уезжайте.

— Светлана Игоревна, — мягко, но настойчиво вмешался Крячко. — Мы можем обеспечить защиту. Вас внесут в программу защиты свидетелей..

— Защиту от кого? — Она перебила его, и в ее голосе зазвенела настоящая, животная истерика. — От его знакомых в вашем же ведомстве? От судей, которым он звонит перед заседанием? От налоговой, которая придет ко мне на следующий день после моего заявления? Вы защитите меня от всего этого? Нет. Вы используете, а потом бросите. И я останусь одна против всей его машины. Нет. Спасибо. Нет.

Гуров наблюдал. Она была как загнанный зверь, прижатый к скале. Каждое ее слово было пропитано адреналином страха. Но в этом страхе была и ярость. Ярость униженного профессионала, которого вышвырнули за дверь за попытку сделать свою работу честно.

— Вы не обязаны давать официальные показания прямо сейчас, — сказал Гуров, меняя тактику. — Но если вы знаете что-то, что может остановить этих людей, предотвратить новые жертвы и новые хищения.. молчание делает вас соучастницей. Не по закону. По совести. Они убили человека. Спрятали его тело в бетоне. И они продолжат, потому что уверены в своей безнаказанности. Вы действительно хотите нести это на своей совести?

Светлана замолчала. Она сжала кулаки, и ее плечи затряслись. Она смотрела в пол, избегая их взглядов.

— Я.. я ничего не могу доказать, — прошептала она. — Все документы.. они их переписали. Архив проекта.. его уже десять раз перетрясли. Там нет ничего.

— А там, где не перетрясли? — тихо спросил Гуров, улавливая нотку в ее голосе. — Где-то должно остаться то, что нельзя было просто взять и выбросить. Первоисточник. Самая первая версия.

Она резко подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — не надежда, а отчаянная решимость загнанного в угол человека, который видит последнюю, сумасшедшую лазейку.

— Архив.. — она проговорила еле слышно. — Не тот, который в управлении. Тот.. который никому не нужен. Который даже в инвентаризации не числится. Самый старый. Где пыль.. — Она вдруг оборвала себя, будто испугавшись собственных слов. — Нет. Я ничего не сказала. Вы ничего не услышали. Мне пора. У меня.. меня ждут.

Она резко развернулась и почти побежала к выходу, не оглядываясь. Черная дверь захлопнулась с глухим стуком.