Страница 31 из 124
— Сядьте, Игорь Владимирович, — спокойно сказал Гуров. — Вы вправе не свидетельствовать против себя. И, судя по всему, против кого-то еще вы тоже свидетельствовать не намерены. Это ваше право. Но тогда все вопросы по организации сокрытия преступления останутся на вас. Подумайте.
После того как взбешенного, но снова замкнувшегося в себе Беляева увели в комнату для ожидания, Гуров и Крячко остались в кабинете допросов. Воздух был пропитан адреналином и запахом разлитой воды. Крячко подобрал опустевший пластиковый стакан.
— Он не сломался, — констатировал Крячко, вытирая пол бумажными полотенцами. — Напугался до усрачки, прости мой французский, но рот на замок. Боится кого-то за дверью больше, чем нас с тобой и статьи уголовного кодекса.
— Это и есть главный результат. — Гуров собирал документы в папки. — Мы не добились признания. Мы добились подтверждения. Его реакция — крик о «маленьких людях» — это не просто высокомерие. Это осознание иерархии. Он понимает, что над нами есть сила, которая его прикроет, только если он промолчит. А если заговорит — сотрет. Этот страх и есть неопровержимая улика существования Куратора. Мы вынудили его показать этот страх. Теперь мы знаем, что Галкин — не абстрактная фигура в документах. Он — реальная власть, которой боятся.
— И что дальше? Будем оформлять его как подозреваемого?
— Нет. Отпустим.
Крячко поднял удивленный взгляд.
— Серьезно? Мы же его почти..
— Почти — не считается. У нас нет прямых доказательств его участия в убийстве или организации обрушения. Есть противоречия в показаниях и мотив. Этого мало для избрания меры пресечения. А держать его — значит давить открыто, на что Галкин сразу ответит тем же через Орлова. Мы выиграли этот раунд, испугав его. Теперь нужно, чтобы этот страх пошел вверх по цепочке. Чтобы Галкин узнал, что его подрядчик дрогнул. Для этого Беляева нужно выпустить. Он побежит докладывать.
Вернувшись в свой кабинет, Гуров сел за стол и уставился в стену, за которой уже начинался новый московский вечер. Допрос Беляева не дал прорыва, но четко обозначил границы поля боя. Прямая атака на человека, прикрытого системой, была обречена. Беляев был всего лишь буфером, амортизатором, принимающим удар. Чтобы добраться до истинного центра власти, нужен был обходной маневр. Нужно заставить систему дать сбой, совершить ошибку. А для этого необходимо создать ситуацию, в которой бездействие или стандартные бюрократические процедуры стали бы для Галкина опаснее, чем активные действия. Спровоцировать его. Не на грубую силу — на нее он не пойдет. А на юридически небезупречный шаг, на попытку замять дело уже на своем, высоком уровне. Такой шаг можно потом использовать как доказательство вмешательства в следствие. Гуров чувствовал холодок азарта. Он всю жизнь играл по правилам, потому что верил, что правила — единственное, что отличает правосудие от произвола. Но сейчас правила использовались против самой сути правосудия. И чтобы восстановить баланс, приходилось использовать правила же, но как оружие, а не как щит.
Он взял чистый бланк служебной записки. В графе «Адресат» написал: «Заместителю министра, куратору проекта ″Енисей″, Галкину В. С.». В тексте, сухим канцелярским языком, изложил, что в ходе расследования уголовного дела об убийстве А. И. Корнеева выявлены «определенные процессуальные нестыковки в документации проекта, требующие пояснений со стороны курирующих лиц». Он не обвинял. Он запрашивал. Но сам факт такого официального запроса от оперативника главка, ведущего дело об убийстве, был провокацией. Это был вызов, брошенный в идеально выверенной форме. Теперь все зависело от того, как на него отреагирует Куратор. Сделает вид, что не заметил? Попытается давить через Орлова? Или совершит ошибку, попробовав «урегулировать» вопрос? Гуров поставил подпись, потер усталые глаза и нажал кнопку вызова Верочки. Завтра этот документ должен был лечь на стол Виктора Семеновича Галкина. Игра переходила на его территорию.