Месть и любовь травницы

Янь Цзинлэй перевёл взгляд на отца, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Отец… вы здесь.

— А где мне ещё быть, когда моя дочь сидит у постели моего названого сына, — отец усмехнулся. — Ты хорошо сражался, Цзинлэй, я горжусь тобой.

— Я едва справился, прости меня, отец, если бы твой отряд не подоспел…

Отец сжал его плечо, успокаивая.

— Ты обещал привести ее ко мне и сдержал слово, когда-то ты спас мою жизнь, а теперь и ее, у тебя есть право просить у меня руки моей дочери, но только после того, как ты поправишься и встанешь на ноги, а я приведу в порядок кое-какие дела.

Янь Цзинлэй перевёл на него взгляд, — Отец, ты правда позволишь мне жениться на своей единственной дочери? — спросил тихо.

— Да. Только раз меня еще не оправдали, я не могу сказать, что моя дочь вернулась, для всех она умерла.

Он посмотрел на меня с улыбкой, — дочь, ты не против, чтобы я стал твоим отцом еще раз?

Да, он прав, удочерить меня – это единственный шанс официально вернуть мне статус барышни генеральского дома.

Только если мой отец когда-нибудь докажет свою невиновность и обвинение с него будет снято, он смог бы признать, что я не умерла.

— Но Цзиньлэй…

Отец посмотрел на раненого, ловящего каждое его слово, — Ты должен войти в дом жены, я не хочу расставаться с дочерью. Ты лишь названый сын, сын рода своего отца, моего друга, а она будет моей единственной законной дочерью.

По лицу Цзиньлэя пробежала тень, но он кивнул, — Я понимаю, я войду в род Шень, род моего первого отца продолжит побочная ветвь.

Глава 57

Лагерь жил своей размеренной жизнью, я понемногу привыкала к этому новому для меня миру — миру военных шатров, ржания коней, запаху дыма и мужского пота.

Сначала я чувствовала себя чужой и немного напуганной таким количеством мужчин рядом, но с каждым днём всё больше вливалась в эту жизнь.

Янь Цзинлэй шёл на поправку, раны затягивались – лекарь разрешил ему садиться, а к концу второй недели он даже начал понемногу тренироваться, но аккуратно, чтобы раны не разошлись.

Каждое утро я приходила к нему в шатёр, приносила травяной чай, который готовила сама, и проверяла повязки.

Мы мало говорили — слова были не нужны, когда он смотрел на меня, от этих взглядов меня бросало в краску.

— Ты не устала сидеть со мной, госпожа? — спросил он однажды, когда я меняла ему повязку. — Тебе не скучно в лагере?

— Мне не скучно, — ответила я, не поднимая глаз. — Я всегда хотела увидеть этот мир и теперь я его вижу.

Он усмехнулся, и я услышала в его смехе тепло.

— Ты — необычная женщина, Шэнь Ваньтин. Большинство барышень боятся даже подойти к военному лагерю, а ты ходишь по нему так, будто здесь твой дом, я бы хотел показать тебе мир и места, которые стоит увидеть.

— Может быть, потом… — тихо сказала я, поднимая на него глаза.

Я обустроилась в лагере так, как могла. Отец выделил мне небольшой шатёр рядом со своим — простой, но чистый.

Целыми днями я помогала лекарям: перебирала коренья, готовила отвары, промывала раны.

Воины сначала смотрели на меня с любопытством, потом привыкли. Кто-то даже приносил мне травы, которые находил в окрестностях.

Отец наблюдал за мной с беспокойством.

Я видела это по тому, как он смотрит на меня, когда я прохожу мимо, как хмурится, когда видит мои испачканные в земле или в травах руки.

Однажды вечером он пришёл ко мне в шатёр, сел на циновку и долго молчал, рассматривая меня.

— Дочь, — сказал он наконец, — я должен кое-что сказать тебе.

— Что, отец? — я отложила листья, которые перебирала, и посмотрела на него.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь.

Я замерла.

— Почему?

— Лагерь — не место для женщины, ты — моя единственная дочь и заслуживаешь лучшего. Я хочу отправить тебя в особняк, который мне пожаловал император. Там есть слуги, сад, тишина. Там ты будешь в безопасности и вести жизнь, положенную барышне из достойного рода. Тебе сошьют самые красивые платья, подготовишь приданое…

Я почувствовала, как внутри поднимается волна холода.

— Отец… ты хочешь отослать меня прочь?

— Я хочу защитить тебя, — в грубом голосе была нежность. — Если начнётся война, здесь будет опасно, слишком близко от границы. Я не переживу, если с тобой что-то случится, ты и так слишком многое перенесла.

Я посмотрела на него, и в груди стало тёпло и горько одновременно.

— Отец, но я не хочу уезжать, — тихо шепнула я. — Я хочу быть рядом с тобой.

Он вздохнул, задумался, видно пытаясь найти слова, чтобы переубедить меня.

Но в этот момент за стеной шатра раздался звук труб, который заставил его вскочить на ноги.

— Что это, отец?

— Тревога, — лицо генерала стало жёстким. — Сиди здесь. Не выходи.

Он выбежал из шатра, а я услышала крики, топот множества ног снаружи.

Ослушалась приказа и вышла следом, увидев, как лагерь оживает.

Воины в доспехах бежали к оружию, лошади ржали, кто-то отдавал громкие приказы.

— Что случилось? — спросила я у одного из воинов, пробегающего мимо.

— Враг прорвал границу, барышня Шень, — крикнул он, не останавливаясь. — Готовимся к бою.

Я почувствовала, как сердце уходит в пятки и побежала к шатру Янь Цзинлэя. Сердце не подвело, когда я вошла, он уже пытался надеть свои доспехи..

— Ты куда собрался?

— Я должен быть рядом с генералом.

— Ты ранен! Ты не можешь!

— Могу, я почти здоров. Я воин и я должен быть там.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле, он смотрел на меня с такой решимостью, что стало ясно, спорить и плакать бесполезно. Я и сама знала, что он прав и видела, что не смогу остановить его.

— Только возвращайся, — слёзы подступили к глазам и я вскинула подбородок, смотря на него, чтобы они не пролились, улыбнулась. Мне не хотелось, чтобы он запомнил меня плачущей, — Ты обещаешь мне, что вернёшься?

Он посмотрел на меня очень серьезно, а потом наклонился и коснулся моего лба губами.

— Обещаю, — сказал он. — Я вернусь к тебе.

Я смотрела ему вслед, пока он шёл к оседланной лошади с прямой спиной, стояла у шатра и смотрела, как воины уходят в бой, как отец обернулся, махнул мне рукой, и как знамена ожили на ветру.

А меня оставили ждать, ждать, глядя вдаль, и молиться всем богам, которых я знала, чтобы они вернулись живыми.

Стоя у входа в свой шатёр, я смотрела вдаль, туда, где за холмами слышался глухой гул.

Слитный рёв тысяч голосов, лязг металла, крики и ржание коней.