Страница 51 из 97
Глава 37
Служанки подавали новые угощения, принесли кувшины с вином взамен опустошенных и расставляли новые курильницы с благовониями.
Мужчины пили, девушки кокетничали, и их поведение становилось все откровеннее.
Я наблюдала, оставаясь незамеченной, господин Гу хоть и не пил как остальные, но, к моему удивлению, атмосфера действовала и на него.
Я хорошо видела его лицо из своего укрытия, немного расфокусированный взгляд, большие расширенные зрачки и нездоровый румянец, окрасивший его шею и щеки.
В комнате стоял тяжёлый, сладковатый запах благовоний, он смешивался с ароматами подогретого вина и духов девушек.
Стоило мне сделать вдох, как у меня сильнее забилось сердце, а к щекам прилила кровь. Этот запах не просто приятно пах, он заставлял кожу гореть и бесстыдно призывал к раздеванию.
Я с трудом сосредоточилась, тяжелый, животный, невероятно теплый запах. Мускус… я узнала его мгновенно: это вещество будоражит кровь и пробуждает животные инстинкты.
Сливочно-древесная нотка и сладковатый аромат сандала для расслабления тела и снятия внутренних запретов.
И серая амбра… этот солоноватый, морской запах с табачным оттенком пробуждает плотское желание.
Экзотический сбор, созданный только для одной цели – разжигать чужую похоть.
Принюхавшись, я осмотрелась.
В углу зала, за ширмой, стояла бронзовая курильница, из которой поднимался тонкий, едва заметный дымок.
В доме удовольствий часто использовали особые благовония или добавки в вино для того, чтобы удержать клиентов, но сегодня кто-то явно допустил ошибку.
Запах был слишком сильным, опасно густым, моя кожа уже горела желанием, хотя я стояла в стороне.
Я перевела взгляд на мужчин.
Они становились всё более возбуждёнными, прижимали к себе девушек более настойчиво. Слишком громко смеялись и уже смотрели на танцовщиц с откровенным животным вожделением.
Даже те военные, которые вели себя довольно сдержанно, начинали терять контроль.
Гу Ширэн тоже изменился.
Он сидел неподвижно, но я видела, его пальцы на коленях дрожали, он часто дышал и его взгляд окончательно потерял свою холодность.
Он пытался держать себя в руках, но благовония делали своё дело.
Мне тоже стало не по себе.
Голова закружилась сильнее, в груди разлился жар, а мысли начали путаться.
Нужно открыть окно – иначе здесь все перестанут себя контролировать и вечер закончится дракой или чем-то похуже.
Я, опустив глаза, бросилась к ближайшему окну, распахнула створки, впуская свежий воздух.
Но было поздно.
Я уже успела надышаться этим дурманом и он начал действовать. Тело стало тяжёлым, а в груди разлилось странное, томное тепло.
Я оперлась о подоконник, пытаясь прийти в себя, вдыхая прохладный ночной воздух.
И в этот момент кто-то схватил меня сзади.
Я обернулась.
Один из военных смотрел на меня мутными, пьяными глазами. Крупный, с грубым лицом и тяжёлыми руками, он прижимался ко мне и хватал за руки.
– Откуда такой пышный цветок? – прорычал он, притягивая меня к себе. – Я тебя раньше не видел иди сюда, красавица...
Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.
Он прижал меня к себе, от него пахло вином, потом и сладким дурманом, который бил в голову.
– Пустите! – прошипела я, пытаясь ударить его свободной рукой, но он только засмеялся и притянул меня ещё ближе.
Вдруг его руки разжались.
Кто-то схватил его за ворот и с силой отшвырнул в сторону, а я упала на колени, подняла голову и увидела перед собой Гу Ширэна.
Он стоял надо мной, тяжёло дыша, глаза горели, а в них капля беспокойства и море горячего желания.
– Афродизиак в благовониях, – тихо шепнула я, но, кажется, он меня не услышал.
– Вставай, – сказал хрипло, протягивая руку.
Тело слушалось его голоса, а не моего рассудка, я взяла его за руку, а он, подхватив меня на руки, зашагал прочь из зала.
По коридору, вниз по лестнице, в какую-то комнату, где было тихо и царил полумрак.
Дверь за нами закрылась, и мужчина опустил меня с рук, прижимая к себе.
Его частое дыхание на моей шее распространялось по коже мурашками возбуждения. Руки на моей талии гладили, лихорадочно дергали пояс.
Я пыталась вспомнить кто я, зачем я здесь, и что мне нужно делать, но всё это исчезло, растворилось в том сладком, тягучем тумане, который заполнил мою голову.
– Ты... – прошептал он дрожащим голосом. – Ты так похожа на неё... Я думал о тебе, не смог забыть твое лицо...
Я хотела спросить, узнать, действительно ли он говорит обо мне, но мысли не складывались в слова, из горла вырывались лишь тихие хриплые стоны.
Его руки сжимали меня, притягательный запах его кожи заставлял прикасаться к ней губами и вдыхать снова и снова.
Тяжесть его дыхания на мне, длинные пальцы сжавшие грудь, прикрытую жесткой тканью моего платья.
– Мы не должны, – прошептала я, но в этот момент наши губы нашли друг друга, страстно слились в пылком поцелуе, жадно лаская.
Я не отталкивала его, целовала в ответ поспешно и смело, а он умело и настойчиво целовал меня.
Мы сходили с ума…
Плавились от желания в неистовых объятиях и смелых касаниях, одежда упала на пол, его обнаженное тело прижалось к моему изнывающему от желания, даря секундное облегчение.
– Линь Сюэ, как может быть дочь простого аптекаря быть так прекрасна? – Внезапно очень отчетливо произнес он, но в следующий момент его глаза снова затуманились страстью.
Голова шла кругом и я не заметила, как мы оказались на циновке.
Это действие зелья, пронеслось в моей голове, я понимала это, но противиться не могла.
Мужские руки скользили по моему телу, мои пальцы впивались в его широкие плечи, он шептал что-то бессвязное в мои волосы. Жар и его голос, который повторял: «Ты... это ты...»
Снова и снова он проводил руками по моей коже, повторяя изгибы от бедра по талии и к груди, сжимая, поглаживая…
– Морок... – хрипел он мне в губы, в его голосе отчаяние и надежда. – Лисица-оборотень... Зачем ты приняла ее обличье? Не мучай меня.
Напряженные, тренированные мышцы трепетали под моими руками в отчаянной попытке сдержать животный напор, вызванный зельем.
Но я не хотела, чтобы он сдерживался.
Зелье лишило меня всякого стыда, выжигая изнутри заповеди о женской благодетели.
Я видела его колебания, эту благородную попытку сдержать себя, и от мыслей, что он сможет устоять, становилось невыносимо.