Красный. Пепел

— Войлок, — сказал Олег, беря кусок из её рук. Ткань была тяжёлой, почти негнущейся, но удивительно тёплой на ощупь. — Вы уже знаете, как его делать. Ульяна научила. Теперь нужно, чтобы каждый боец получил по войлочному плащу. И каждому разведчику — войлочные онучи. И малахаи. Войлок держит тепло, даже когда мокрый. В этом можно спать на снегу и не замёрзнуть.

— Из чего делать-то? — спросила одна из женщин, молодая вдова с ребёнком на руках. — Овец-то почитай что и не осталось. Кого съели, кого монголы угнали.

— Старые тулупы, — ответила за Олега Ульяна. — Рваные овчины, которые уже ни на что не годны. Распускаем их, вычёсываем шерсть и валяем заново. Работа долгая, но сделать можно. Я покажу ещё раз.

И она показала. Женщины собирались у костра и работали до темноты — чесали шерсть деревянными гребнями, раскладывали её тонкими слоями, смачивали водой и валяли, катали, мяли до тех пор, пока из рыхлой массы не рождался плотный, почти негнущийся войлок. Руки у них краснели от холода и воды, трескались до крови, но они не жаловались. Они пели. Тихо, вполголоса, чтобы не услышали дозорные, но пели — старые, протяжные песни, которые пели ещё их бабки. И от этих песен веяло теплом.

К концу дня первые плащи были готовы. Жданко, примерив свой перед уходом в разведку, долго оглаживал его ладонями, пробовал на вес, подносил к лицу, вдыхал запах.

— Тепло, — сказал он наконец с каким-то детским удивлением. — Как в печке. Только колючее немного. И пахнет… бабушкой.

— Ничего, — усмехнулась Ульяна, подтыкая края. — Почешешься. Зато не замёрзнешь.

— Я готов, княже, — сказал Жданко, поворачиваясь к Олегу. — Хоть сейчас в путь.

— Вот и иди, — ответил Олег. — И возвращайся.

Жданко кивнул и вышел в морозную ночь.

Отряды ушли затемно, растворились в сером предрассветном сумраке, как тени растворяются в сумерках. Жданко, уходя, обернулся и махнул рукой — коротко, по-мальчишески. Олег стоял у ворот лагеря — двух старых сосен, между которыми была натянута верёвка с колокольцами, — и смотрел им вслед, пока последний силуэт не растаял за деревьями. Потом развернулся и пошёл обратно.

Он остался ждать. И это ожидание было тяжелее любого боя.

Прошла неделя. Группы ушли в лес, и лагерь замер в ожидании. Жизнь шла своим чередом — строили, охотились, лечили.

Землянки утепляли мхом. Тихон с мужиками уходили в лес затемно и возвращались с огромными мешками, полными серого, пахнущего сыростью и грибами мха. Его драли со старых пней, с поваленных стволов, собирали в оврагах — везде, где он рос густо и плотно. Потом женщины набивали мох в щели между брёвнами, утрамбовывали, затыкали каждый зазор, каждую скважину. Внутри землянок становилось теплее. Но и этого казалось мало.

— Двойные стены, — сказал Олег Тихону, когда они стояли у одной из землянок, глядя, как из щелей сочится пар. — Обшиваем землянку изнутри ещё одним слоем брёвен, а между ними — мох. Воздух между стенами — лучший утеплитель.

— Где ж мы столько леса возьмём? — проворчал Тихон, но в глазах его уже загорелся строительный азарт.

— Лес вокруг. Рубите. Только не рядом с лагерем — дальше, у оврага. И валите деревья подальше от троп. Чтобы со стороны не было видно просек.

К концу недели первая землянка с двойными стенами была готова. Тихон сам зашёл внутрь — проверить, постоять, оценить. Вышел он с таким лицом, словно увидел чудо.

— Тепло, — сказал он, разводя руками. — Как в тереме! Сиди хоть без порток, не замёрзнешь!

Люди заходили в новую землянку по очереди, как в храм. Трогали стены, качали головами, улыбались. И в этих улыбках Олег видел то, что было дороже любого золота: надежду.

В середине января заболел Отче. Старый монах-лекарь, которого все в лагере звали просто по имени, потому что он сам так велел. «Не надо мне "отец", — говорил он, когда кто-то пытался величать его по чину. — Я не игумен. Я просто монах. Зовите Отче — и дело с концом». Он был из рязанской обители, чудом уцелевшей при штурме, и когда монголы ворвались в город, он не побежал — остался с ранеными. Его вытащили дружинники Мирослава, полуживого от дыма, с обожжёнными руками. И с тех пор он лечил всех, кто попадал в лагерь.

Он простудился, ухаживая за ранеными. В лазарете — старой землянке, которую ещё не успели перестроить с новыми печами и куда приходилось ходить через холодный переход, — гулял сквозняк. Отче не замечал его, пока не начал кашлять. Сначала просто покашливал, отмахивался, говорил: «Ерунда, пройдёт». Потом слёг.

Олег пришёл к нему в землянку, когда уже было ясно: дела плохи.

Внутри было сумрачно и душно. Пахло сушёными травами, которыми Отче лечил других, горьковатым дымом лучины и чем-то ещё — тем особым, сладковато-тяжёлым запахом, какой бывает в комнате тяжелобольного. Отче лежал на лапнике, укрытый старой, протёртой до проплешин овчиной. Лицо его, всегда такое спокойное, невозмутимое, теперь осунулось и пожелтело. Дыхание было тяжёлым, с присвистом, с бульканьем где-то глубоко в груди. На лбу блестели капли пота.

Ульяна сидела рядом. Она меняла холодную тряпицу на его лбу — осторожно, почти нежно, словно прикасалась не к старику, а к ребёнку.

— Княже, — прошептал монах, увидев Олега. Голос его был слабым, надтреснутым, но глаза — светлые, выцветшие до прозрачности — смотрели ясно. В них ещё теплилась жизнь. И мысль. — Ты пришёл.

— Пришёл. — Олег опустился рядом, прямо на земляной пол, скрестив ноги. Земля была холодной, но он не замечал этого. Взял старика за руку. Рука была горячей, сухой, лёгкой — почти невесомой, как птичья косточка. — Как ты, Отче?

— Отхожу, — спокойно сказал монах. И это спокойствие было страшнее любых криков. — Не держи меня. Не уговаривай. Я своё отслужил. Скольких успел — тех спас. А теперь — пора.

Олег хотел сказать что-то ободряющее — что-то из того набора пустых, но правильных слов, которые говорят умирающим. Но слова застревали в горле, как кости. Он знал, что монах прав. Без лекарств, без тепла, без нормальной еды простуда была смертельным приговором.

Вместо слов он просто сжал его руку.

— Ты много сделал, Отче. — Голос Олега прозвучал глухо. — Ты вытащил Мирослава. Ты выходил тех, кого списали бы даже лучшие лекари. Ты лечил людей, когда не было ни надежды, ни лекарств. Мы не забудем.

— Я знаю, — прошептал монах. Губы его тронула слабая, едва заметная улыбка. — Знаешь, княже… я ведь не всегда был монахом. В молодости я был воином. Ходил с князем Ингварем на половцев. Держал меч. Убивал.

Олег молчал, не перебивая.