Красный. Пепел

— И это правильно, — вдруг подал голос Еремей. Старый тиун сидел у выхода, закутанный в овчину, и до этого не проронил ни слова. Теперь же он заговорил — негромко, но веско: — Помню, ещё при старом князе Глебе был случай. Половцы деревню сожгли, люди в лес ушли. Князь послал дружину — спасать. А они не пошли с дружиной. Сказали: «Вы нас не защитили, теперь сами спасайтесь». Так и сгинули в лесу. До единого. Потому что в одиночку не выжить. А те, кто пошли с дружиной, — выжили. И дети их выжили. И внуки. Так-то вот.

Тишина снова опустилась на землянку, но теперь она была другой — не напряжённой, а раздумчивой. Каждый обдумывал услышанное.

— Когда выступаем? — спросил Лют, нарушая молчание.

— Завтра. На рассвете. Выспитесь. Путь будет нелёгким.

— А ты, княже? — спросил Жданко, и в его голосе прозвучала тревога. — Ты останешься?

— Останусь. — Олег посмотрел на него. — Кто-то должен держать лагерь. И ждать вас. Возвращайтесь быстрее.

— Вернёмся, — кивнул Лют.

Когда совет закончился и люди начали расходиться, Евпатий остался сидеть на лавке. Он не двигался, только смотрел на огонь, и в его глазах плясали не только отблески пламени, но и что-то другое. Что-то тёмное, глубокое, что он носил в себе с того самого дня, как увидел пепелище Рязани.

Олег подошёл к нему и встал рядом. Остальные, поняв, что разговор будет не для посторонних ушей, тихо вышли из землянки. Только Жданко задержался у входа, но Олег кивнул ему — мол, иди. Жданко вышел, задернув полог. В землянке остались только Олег и Евпатий.

— Ты давно хотел мне что-то сказать, боярин, — сказал Олег негромко. — Говори.

Евпатий не обернулся. Он смотрел на огонь, и его голос, когда он заговорил, был глухим, как у человека, который слишком долго держал слова в себе.

— Я хочу ударить, княже. — Он сказал это не как просьбу — как приговор. — Я хочу взять своих людей и ударить. Сейчас. Пока они не ушли далеко. Пока они не забыли, что такое Рязань.

Он повернулся к Олегу, и в его глазах горела ярость — та самая, которая вела воинов в бой, которая делала их бессмертными в песнях и мёртвыми в бою.

— Ты говоришь — готовиться. Ты говоришь — ждать весны. А я не могу ждать, княже! Я вижу их каждый раз, когда закрываю глаза. Их лица. Их крики. Я слышу, как горел город. Как умирали дети. Как плакали женщины, когда их уводили в плен. Я был там, на стенах, прежде чем уехать в Чернигов. Я видел их. Я знаю, что они делают. И я не могу сидеть здесь, в лесу, и ждать, пока они уйдут ещё дальше.

Он замолчал, тяжело дыша. Его руки сжимались и разжимались, и казалось, что он готов разорвать любого, кто встанет на его пути.

— Мне нужно мстить, княже. Я не прошу разрешения. Я прошу — скажи мне, что я не безумен. Скажи, что ты чувствуешь то же самое.

Олег молчал. Ветер шевелил полог землянки, и снег, осыпаясь с веток, искрился в свете костра.

— Я чувствую, — сказал он наконец. — Я чувствую, как они умирали. Я чувствую, как горел город. Я чувствую, как кричал мой брат, когда умирал у меня на руках. Я чувствую это каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда я закрываю глаза.

Он шагнул к Евпатию и посмотрел ему прямо в глаза. Его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которая делала его князем.

— Но я не хочу умирать, Евпатий. И я не хочу, чтобы умирали мои люди. Я не хочу, чтобы их крики смешались с теми, что уже звучат у меня в голове. Я не хочу, чтобы их жёны оплакивали их так, как мы оплакивали наших.

Евпатий сжал челюсти. По его виску пробежала жилка.

— Что ты предлагаешь? Сидеть здесь и ждать? Пока они дойдут до Владимира? Пока они сожгут всю Русь? Может, тогда мы ударим?

— Тогда мы ударим так, что они никогда не забудут, — сказал Олег. — Но не сейчас.

Он подошёл к печи, взял с земли длинную щепку и ткнул ею в угли. Те вспыхнули, бросив на лица жаркий, оранжевый свет.

— Ты говоришь — я хочу ударить. И я тебя понимаю. Я сам хочу ударить. Но я хочу ударить так, чтобы они запомнили этот удар навсегда. Не чтобы погибнуть с честью, Евпатий. А чтобы победить.

Он повернулся к Евпатию.

— Сейчас у нас нет ни людей, ни оружия, ни подготовки, чтобы бить в открытую. Если мы выйдем сейчас — мы умрём. Мы убьём десятерых — и погибнем сами. А что потом? Кто продолжит? Кто отомстит за нас?

— Я не хочу, чтобы кто-то мстил за меня, — сказал Евпатий. — Я хочу мстить сам.

— А я хочу, чтобы ты жил, — ответил Олег. — Я хочу, чтобы ты мстил долго. И много. И не как герой, который гибнет в первом же бою, а как воин, который будет бить их месяц за месяцем, год за годом, пока их не останется ни одного на этой земле.

Он замолчал и положил руку Евпатию на плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.

— Ты нужен мне живым, Евпатий. Ты нужен этим людям живым. Ты нужен Рязани живым. Не мёртвым героем — живым воином. Понял?

Евпатий смотрел на него долго. В его глазах всё ещё горела ярость, но рядом с ней уже появилось что-то другое. Уважение. Понимание.

— Ты говоришь как князь, — сказал он наконец. — Я привык к другим князьям. Они говорили: «Идите и умрите». Ты говоришь: «Живите и побеждайте». — Он усмехнулся, невесело, но искренне. — Это трудно принять. Но я попробую.

— Попробуй, — сказал Олег. — А когда придёт время — мы ударим вместе. Я обещаю тебе.

Евпатий кивнул. Он поднялся и пошёл к выходу, но на полпути остановился и обернулся.

— Я буду ждать, княже. Но недолго. Иначе я ударю. С тобой или без тебя.

— Месяц — и мы ударим вместе, — ответил Олег.

Евпатий вышел. Олег остался один. Он смотрел на угли, и мысли его текли медленно, как зимняя река подо льдом.

Коловрат. Тот самый. Легенда. Герой, о котором будут петь песни. А теперь — мой союзник. И моя ответственность.

Если я позволю ему умереть — я потеряю не только воина, я потеряю символ. А символы, когда они живы, сильнее армий.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны.

Месяц. Я обещал ему месяц. Значит, у меня есть ровно месяц, чтобы сделать из этой горстки людей армию, способную бить врага не числом, а умением. И чтобы Коловрат, у которого горят глаза, увидел, что его ярость не слепа — она станет оружием.

Он усмехнулся и вышел из землянки.

В тот же день, до выступления групп, Олег собрал женщин у костра. Ульяна стояла рядом, держа в руках кусок готового войлока — плотного, тёплого, пахнущего мокрой овцой и дымом. Она уже научилась валять его так, что войлок получался ровным и крепким.