Красный. Пепел

— Тогда скажи мне: что делать?

Олег помолчал. Вот он, момент истины. Сейчас он должен сказать то, что думает на самом деле. И от того, как он это скажет, зависит всё.

Он вспомнил всё, что знал. Книги. Летописи. Цифры. Исследования. Тридцать лет работы.

Они сожгли Рязань за пять дней. В реальной истории город пал 21 декабря 1237 года. Юрий Игоревич погиб. Олег попал в плен. Владимир пал в феврале 1238-го. Козельск держался семь недель — и тоже пал. Никто не устоял. Ни один город. Ни одно княжество.

Изменить это я не могу.

Он посмотрел на Юрия. Старший брат смотрел на него с надеждой — человек, привыкший решать всё сам и вдруг понявший, что не знает, как быть.

— Мы не победим их, — сказал Олег. — Не в открытом поле. Не за стенами. Их слишком много. Их сорок, пятьдесят, может, семьдесят тысяч. У них лучшая конница в мире. У них осадные машины, которых мы никогда не видели. Они прошли полмира, и никто их не остановил. Ни Хорезм. Ни половцы. Мы — не остановим тоже.

Юрий нахмурился. Тёмные брови его сдвинулись, на лбу пролегла глубокая складка.

— Тогда зачем всё это? Зачем стены? Зачем оружие? Зачем поднимать людей?

— Чтобы выжить, — сказал Олег. — Чтобы спасти тех, кого можно спасти. Чтобы не дать им пройти по нашей земле, как по своей. Чтобы каждый шаг давался им кровью.

Он помолчал, подбирая слова. В горле пересохло, язык казался чужим, но слова находились сами. Он провёл ладонью по лицу, вытер пот со лба — в тереме было душно, несмотря на открытые окна.

— Рязань обречена. Я знаю это так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке. Но люди — не обречены. Мы можем увести их. Спрятать. Сохранить. А потом, когда войско уйдёт дальше, — вернуться. Не для того, чтобы отстроить город. Для того, чтобы начать войну. Не в поле — в лесах. Не большой армией — малыми отрядами. Бить по обозам. Уничтожать фуражиров. Нападать ночью и исчезать.

Юрий слушал молча. Его тёмные глаза ничего не выражали.

— Ты говоришь: оставить город, — произнёс он наконец. — Оставить всё, что строили наши отцы и деды. Бросить людей на стенах и бежать в лес?

— Я говорю: спасти тех, кого можно спасти, — сказал Олег твёрдо. — Те, кто останутся на стенах, погибнут в любом случае. Но если мы не подготовим убежище — погибнут и те, кто мог бы выжить. Женщины. Дети. Мастера. Те, кто сохранит нашу землю для будущего.

Юрий долго смотрел на него. В палате было тихо — только потрескивала свеча да где-то за стеной глухо стучали копыта по бревенчатой мостовой. Потом великий князь медленно кивнул.

— Я дам тебе людей. Верных. Тех, кто пойдёт за тобой, а не за Гостомыслом. Дружину. Серебро. Но большего дать не могу. Бояре скажут, что я поддался страху. Что слухи — это слухи. Что мы всегда отбивались от степняков и отобьёмся снова. Ты сам знаешь: с боярами надо осторожно.

— Знаю, — сказал Олег. — Мне нужны не бояре. Мне нужны люди, которые умеют молчать и умеют бить. И ещё — время. Дай мне время. И не мешай.

— Время, — повторил Юрий. — Сколько?

— Месяцев шесть-восемь. Может, меньше.

— Успеешь?

Олег ничего не ответил. Он не знал. Но он знал, с чего начать.

Он вышел из терема и остановился на крыльце. Ветер трепал волосы, задувал под кафтан, холодил мокрую от пота шею. Внизу шумел город. Живой. Пока ещё живой.

Он зашёл в свою горницу, закрыл дверь и опустился на лавку. Внутри всё дрожало. Но теперь — не от страха. От ясности. Мысли, весь день метавшиеся, как вспуганные птицы, наконец начали складываться в цепочку.

Итак. Что я имею.

Первое: я — Олег Ингваревич Красный, удельный князь. У меня есть брат, который меня выслушал. Он не отмахнулся. Он слышал те же слухи, что и я, — и они его тревожат. Это уже кое-что.

Но он не верит до конца. Ни один здравомыслящий правитель не поверил бы. Он дал мне шанс — из родственной любви, из осторожности. Не более. Если я ошибусь — он отступится. Если бояре надавят — он может и отойти в сторону. На дипломатию рассчитывать не стоит. На чудо — тоже.

Значит, надо действовать. Быстро. И тихо.

Он встал, прошёлся по горнице. Доски пола скрипели под ногами. Свеча на столе, оплывая, отбрасывала на стены пляшущие тени. За окном, в сумерках, догорал закат.

Второе: у меня есть Мирослав. Старый воевода. Он видел войну. Он не боится. Он, кажется, почуял то же, что и я. Ему не нужно объяснять про опасность — он её нюхом чует.

Третье: у меня есть дружина. Несколько десятков воинов. Они пока не знают меня. Они помнят прежнего Олега. Но они пойдут за мной, если я докажу, что знаю, что делаю. Из них я должен отобрать тех, кто умеет молчать и умеет бить.

Четвёртое: у меня есть владыка Евфимий. Он не осудил. Он по сути поддержал меня перед боярами. Это сильный союзник. Церковь в этом мире — это не просто вера, это политика. Если епископ на моей стороне — это меняет многое. Надо будет поговорить с ним позже. Отдельно.

Пятое: враг. Их сорок, пятьдесят, может, семьдесят тысяч. У меня — хорошо если пять сотен. С союзниками — может, две-три тысячи, но союзников не будет. Владимир не поможет. Чернигов не поможет. Каждый князь будет спасать свою шкуру. Так уже было в истории. Так будет и сейчас.

Однозначно, в открытом поле мы их не сможем победить, даже если бы все князья откликнулись и ударили сообща. Значит, нужно воевать иначе. Не в поле — в лесах. Не большой армией — малыми отрядами.

Значит, нужно готовить не оборону города. Нужно готовить путь к отступлению.

Он остановился у стола. В голове всплыли слова Гостомысла, брошенные у двери: «А в порубе разбойники сидят, которых судить давно пора».

Разбойники. В порубе. Гостомысл упомянул их неспроста — видно, хочет, чтобы их поскорее осудили и казнили, а Олег, как князь, мог бы на это повлиять. Или наоборот — отмазать. Но главное: если они промышляли в лесах — они знают лес. А мне нужны люди, которые знают лес.

Он развернулся и вышел.

В порубе пахло сыростью, прелой соломой и страхом. Свет проникал только через маленькое окошко под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки. В углу, на охапке соломы, сидели двое.