Красный. Пепел

Голова закружилась — не от болезни, а от этой двойственности. Два человека в одной голове. Один — скептик, книжник, человек XXI века. Другой — князь, воин, человек XIII века, для которого вещий сон — такое же доказательство, как для Алексея — архивная выписка.

И сейчас, в этой палате, говорил не Алексей. Говорил Олег. Потому что Олег знал: эти люди не поймут цифр. Они поймут только страх, освящённый верой. И он, князь Олег, — он почуял эту катастрофу нутром, как зверь чует пожар за горизонтом. Не разумом — всем существом.

Алексей попытался взять себя в руки, отделить одно от другого. Не вышло. Сознания смешались, как вода и вино, — и уже нельзя было понять, где чьи мысли. Он перекрестился истово, трижды — и на этот раз пальцы двигались сами, без его воли. Или с его волей? Он уже не знал.

«Пусть так, — подумал он, чувствуя, как внутри успокаивается что-то чужое и родное одновременно. — Пусть будет сон. Если это единственный язык, который они понимают — я буду говорить на нём».

И тут подал голос владыка Евфимий.

Он не встал — только чуть приподнял сухую, бледную ладонь, и шум в палате стих мгновенно. Тишина сделалась такой плотной, что стало слышно, как потрескивает воск на свечах. Епископ был худ до прозрачности — казалось, под чёрной рясой не тело, а одна душа, обтянутая кожей. Лицо его, бледное, с острыми скулами и тонкими губами, было словно вырезано из старой кости. Но глаза — тёмные, глубокие, с пристальным, пронизывающим блеском — смотрели так, что под этим взглядом хотелось перекреститься.

— Княже Олег, — голос у епископа был сухой, тихий, но разносился по палате без усилий, — ты крестишься и говоришь о сне. Это хорошо. Святые отцы учили: сны бывают от Бога, бывают от естества, а бывают и от лукавого. От естества — когда человеку снится то, что у него на уме. От лукавого — когда приходят страхи, смущение, ложные видения. А от Бога — когда Господь хочет предупредить или наставить.

Он помолчал, обводя собравшихся взглядом. Длинные, узкие пальцы его сжимали серебряное навершие посоха, на котором тускло блестели сколотые тёмные камни. Пальцы эти были сухими, желтоватыми, с тёмными прожилками вен.

— Я знаю тебя, Олег Ингваревич, не первый год. Ты не из тех, кто гонится за видениями и ищет знамений в каждом облаке. Ты воин. Воину сны о битвах снятся часто — это естество. Но ты говоришь о сне так, словно он врезался в сердце. Так бывает, когда Господь посылает предупреждение.

Он повернул и его острый, пронзительный взгляд упёрся в Гостомысла, и в этом взгляде было столько спокойной, выдержанной силы, что боярин невольно притих.

— А ты, боярин, зря насмехаешься, — произнёс владыка негромко, но так, что каждое слово легло в тишину, как камешек в воду. — Сон сном, а ты, не чаял, не забыл, что Господь и во сне открывает волю свою, как открывал её пророкам и праведникам. Вспомни князя Глеба — ему во сне было явлено место, где сокрыты мощи брата его Бориса. Если бы он отмахнулся, сказавши «приснилось», — где были бы те святые мощи поныне? Отметать предупреждение только потому, что оно пришло во сне, — гордыня, боярин. А гордыня — грех.

Он помолчал, и в тишине было слышно, как потрескивает лучина в светце.

— Я не знаю, от Бога ли сон, что видел князь Олег, или от лукавого. Но я знаю одно: если за Воронежем встало войско — нам надобно готовиться. А сон… сон пусть останется между князем и Богом. Наше дело — стены крепить да людей собирать.

Гостомысл побагровел, опустил взгляд. Толстые пальцы его нервно сжались на коленях.

— Я не говорю, что мы должны сейчас бросать всё и бежать в леса, — продолжал владыка. — Но я говорю: к таким снам надобно прислушиваться. И если князь Олег видел беду — значит, нам должно молиться и готовиться. Молитва не помешает. А вот нерадение может стоить жизней.

Он перекрестился, и вслед за ним перекрестились все в палате — волной, не одновременно: сначала ближние бояре, потом те, что стояли у дверей. Владыка поднял руку, осеняя крестом Олега и Юрия. Гостомысл персты ко лбу коротко, почти раздражённо, и тут же отдёрнул руку. Добрыня Лукич, стоя у окна, перекрестился неторопливо, истово — и снова заложил руки за спину, не оборачиваясь. Кто-то из бояр в заднем ряду закашлялся, прикрыв рот кулаком.

Юрий поднял руку — тяжёлую, властную, с широкой ладонью, изрезанной старыми шрамами. Гул стих.

— Довольно, — сказал он. — Никто не собирается рушить стены с одного сна. Но и отметать его с порога я не дам. Олег — мой брат. Если он говорит, что видел беду, — я выслушаю.

Он обвёл палату взглядом, и под этим взглядом даже Гостомысл осёкся.

— Все свободны, — сказал Юрий. — Олег — останься. И Мирослав — тоже.

Бояре зашумели, задвигались, поднимаясь с лавок. Владыка Евфимий поднялся медленно, опираясь на посох, и, проходя мимо Олега, едва заметно кивнул — не то благословляя, не то давая понять, что разговор не окончен. От него пахло ладаном, воском и старой кожей — резко, сухо, как от иконы, которую много лет держали в прохладном месте.

Гостомысл выходил последним — задержался у двери, бросил через плечо негромко, но так, чтобы слышали:

— Сны ему снятся… А в порубе разбойники сидят, которых судить давно пора. О них бы и подумал, княже Олег, чем о снах.

И вышел, тяжело ступая коваными сапогами, звякнув привеской на поясе.

Когда бояре разошлись, Юрий подошёл к брату и встал рядом. Некоторое время он молчал, глядя куда-то в стену, где в полумраке поблескивал оклад иконы. Потом заговорил — негромко, но так, словно каждое слово давалось с усилием.

— Ты думаешь, я не знаю? — спросил он.

Олег не ответил. Он стоял, опустив руки, и смотрел на брата — на его усталое лицо, на глубокие морщины у глаз, на седину в короткой бороде. Кафтан на нём был распахнут, и под ним виднелась мокрая от пота рубаха — в тереме было жарко, несмотря на утро.

— Ко мне идут слухи, брат. Уже год. Из Поля. От половцев, которые бегут на запад, бросая кочевья. Они говорят о народе, который пришёл из-за края мира. Который не знает жалости. Который сжёг всё, что стояло на пути. — Он помолчал. — Я не говорил на совете. Не хотел сеять страх. Но я знаю. Знаю, что они идут.

Он повернулся к Олегу. В полумраке палаты его лицо казалось вырубленным из тёмного дерева — жёсткое, с глубокими тенями под глазами, с резкими линиями рта, привыкшего отдавать приказы.

— Твой сон… Он подтвердил то, что я и так чуял. Я верю тебе, брат. Но я не знаю, что делать. Если то, что я слышал о них, — правда, то мы обречены.

— Нет, — сказал Олег.