Страница 98 из 188
И в несущиеся с соседнего столика крики и насмешливые возгласы по ее адресу швырнула град отборных ругательств, люди за столиками обернулись, а сидевшие поодаль встали, кто сердито, а кто и растерянно, многие улыбались бесстыжей глотке этой бабы, выбору похабных слов, которые она выкрикивала беспомощно и отчаянно, как уличная девчонка, швыряющая в бессильной ярости ком грязи в соседского мальчишку.
Франциска ухватилась за спинку стула, пылая от стыда.
— Тише, — умоляла она, а сидевшей за столиком банде крикнула: — Оставьте ее в покое, ради бога, оставьте в покое! — Но ее ломкий голос потерялся в этом адском шуме, ей так хотелось двинуться вперед и отважиться на долгий путь к двери, но под взглядами окружающих она чувствовала себя пойманной в сети, крепко связанной, каждое движение только туже стянет ее путы, и она неминуемо упадет. Она закрыла глаза, притворилась мертвой. Шум, до этого назойливо стучавший в уши, куда-то исчез. На ленте кинофильма, обрывками трепетавшей под ее веками, она пыталась найти какой-то определенный образ и за него ухватиться; ей это удалось, она уже прочно его удерживает, она снова вернулась в мир, который (непостижимо) существует наряду с этим здесь, в кабинет Регера — жанровая картинка, учитель среди своих учеников, горящие свечи, Матисс на белоснежной стене, пушистые ночные бабочки бьются о стеклянную дверь… Взрыв грубого смеха возвращает ее к действительности, она видит пол, раскачивающийся, как корабельная палуба, шатающийся стол, на котором полулежит бледный шеф, натравливающий свою свору — пиль, пиль, — и плоское лицо, совершающее все более узкие круги, вот оно уже нависло над Гертрудой — бедным, обезумевшим от страха созданием, Франциска видит десятки глаз и широко раскрытые ревущие глотки и, как свершение далекой мечты, незнакомца — может быть, это Вильгельм в оливково-зеленой спортивной куртке, чудом перенесенный из Дубны за буфетную стойку нейштадтской пивной. Он снимает очки и кладет их на цинковую поверхность стойки.
Он знает правила игры, одну руку держит в кармане, другую открыто, ладонью вперед, не отталкивая парня, низко склонившегося к Гертруде и дышащего ей в волосы.
— Оставь ее в покое, — говорит он вполголоса, — хватит, твои шутки здесь никто не находит остроумными.
Тогда встал другой, он широко расставил ноги, чтобы не потерять равновесия.
— Не вмешивайся, — сказал он.
Милиционеры бросили карты, и парень тотчас перешел на обиженно-сентиментальный тон пьяного, роль пьяного была для него защитной маскировкой.
— Чего ты вмешиваешься, дружище? Ищешь повод для ссоры? Хочешь испортить честному гражданину отдых… Бессовестный… — Его сильно качнуло вперед, и он дыхнул пивным перегаром прямо в лицо водителю. — Да и кто ты вообще? Даже не представился…
— Неважно, — сказал шофер. — Я просил тебя оставить девушку в покое.
— Ты не представился, — укоризненно повторил парень, оценивающим взглядом окинув водителя, потом Франциску, и свистнул сквозь зубы. — Понимаю. Случной жеребец этой фрейлейн… Прошу прощения, уважаемая, мы простые люди, говорим по-своему, без всяких там парлеву…
Шофер вынул руку из кармана, ничего не говоря, он пристально смотрел на парня, который медленно отступал к столу, где сидела вся банда, молча, с напряженным вниманием следившая за обоими, и снова возник прежний шум, так же внезапно, как прекратился минуту назад, и милиционеры уже снова сдавали карты.
Гертруда хныкала и шмыгала носом.
— Теперь уходите, — сказал шофер Франциске.
В ту же секунду парень молниеносно, как метатель молота, повернулся, двинул его кулаком в лицо и рассек ему нижнюю губу. Франциска издала хриплый крик, похожий на стон, будто удар нанесли ей, а не этому незнакомцу, и, ослепленная болью, хлынувшей на нее потоком белого света, бросилась на парня (последнего в ряду ее противников, начало которого терялось далеко во мраке прошлого). На своем лице она чувствовала руку, поднимавшую ей подбородок, чтобы закинуть назад ее голову, острая боль в затылке сигнализировала об опасности, а когда краем ладони ей нанесли удар по губам, попав прямо в зубы, она что есть силы вцепилась в эту ладонь зубами, и, хоть и одурманенная волной чужих запахов — пота, пива, сладковатого, напоминающего сирень бриллиантина, — а также ударами кулаков по голове, спине, уже ставшей нечувствительной, несмотря на все это, в те секунды, когда она крепко, как клещи, сжимала челюсти, ее пронзило чувство удовлетворения, варварская радость охотника, схватившего за горло своего заклятого врага.
Наконец Олененку и шоферу удалось оторвать ее от парня. Два милиционера потащили его на улицу, он висел между ними, подогнув колени, и, отворачивая лицо, рычал, что убьет эту шлюху, придушит как котенка, пусть только попадется ему на темной улице…
— Не слушайте, — сказал шофер Франциске, видевшей, как он шевелит распухшими губами, но не слышавшей ни звука, словно ее закупорили в звуконепроницаемую стеклянную капсулу, и она в состоянии, хотя, отнюдь не обязана, зрительно воспринимать окружающий ее мир, лица, предметы, цвета — черный, голубой, оливково-зеленый. Ей хотелось, чтобы это состояние продолжалось бесконечно долго или чудесным образом завершилось тем, что она проснется в собственной постели, напротив окна, и в его раме увидит клочок голубого неба.
Сознание медленно возвращалось к ней. Олененок принес стакан воды, он придерживал его, пока Франциска пила маленькими глотками, смотрела на его темные руки и вспоминала, как он поддерживает свою хромую девушку, когда они вместе поднимаются по лестнице, и как она смотрела им вслед, думая: им вдвоем хорошо.
— Я доставлю ее домой, — сказал шофер, обращаясь к Олененку. Договоренность между мужчинами. Франциску ни о чем не спрашивали, она думала, если уж на то пошло, лучше бы ее провожатым оказался приятный мистер Дэвис, хотела что-то возразить и покачала головой, в которой сидел второй, плохо пригнанный металлический череп, со стуком ударявший изнутри ее лоб.
— Гопля, — невозмутимо произнес шофер и взял ее за локоть. — Экскурсия в мир анархии не пристала вам, леди.
— Где Гертруда? — пролепетала Франциска.
— На корабле, следующем во Францию или в преисподнюю, что было бы лучшим исходом для всех. Пойдемте.
Он взял очки, лежавшие в пивной лужице на стойке, засунул их в нагрудный карман между газетами и пошел к двери, не оборачиваясь, чтобы убедиться, следует ли за ним Франциска.