Страница 88 из 188
— Мы все время говорим о разных вещах, все время, — возразила Франциска. — Я говорю о паблисити, а почему бы и нет? Мы стали безымянными и безликими и тем самым уподобились нашим строениям. Каждое здание должно быть подписано, как картина… Но нет, мы сидим на голодном пайке, скрытые от глаз общественности, людей, которые знают любого орущего шлягеры недоросля, и объем бюста Лоллобриджиды, и какие подтяжки носит этот телешут, но ничего не знают об архитекторе, построившем их дом. Мы прозябаем на задворках искусства. Спросите людей, знают ли они чаяния, да что там, хотя бы имена тех, кто строит города, создает организмы, столь же важные для жизни общества, как взаимное общение, законы и моральные нормы.
— Вы переоцениваете наши функции, — сухо сказал Шафхойтлин, чтобы скрыть, что он смущен, даже обескуражен, как будто из книги или из переполненного ящика стола неожиданно выпала фотография: молодой человек в застиранных бумажных штанах у фонтана Треви, вот и все (он соблазнился сомнительным волшебством, бросил в фонтан свой пфенниг, общедоступная гарантия возвращения, хотя он не был уверен, что вообще захочет сюда вернуться — он уже утратил способность восхищаться, полуослепший от головной боли, угнетенный двумя тысячелетиями истории, ошеломленный мраморными телами, раздавленный куполом собора святого Петра), слишком много солнца, неправильно выбранная диафрагма, лицо, насколько можно разобрать, приятное, молодое, открытое, немного усталое, но смеющееся, это был я.
— Где вы там?
— Я устала, — капризно проговорила Франциска, тащившаяся в трех шагах позади него, она шлепала по лужам и даже утратила свою обычную прусскую выправку, заметил Шафхойтлин, шла согнувшись, засунув руки в карманы. И наконец присела на ступеньку короткой лесенки жилого вагончика строителей. Шафхойтлин уперся одной ногой в ступеньку, разглядывая свой сплошь заляпанный грязью сапог.
— Устали? С утра пораньше? — спросил он недоверчиво.
— Прежде я могла работать хоть двадцать часов подряд, — сказала Франциска, — а теперь уже к обеду начинаю зевать, хотя ничего толком не сделала. Наверно, именно поэтому.
— Не знаю, чего вы еще хотите. Вы очень хорошо поработали, — сказал Шафхойтлин.
— Хорошо… Прилежно, честно, скучно. Для меня эта работа — раз плюнуть… Вечером я чувствую себя как морская свинка, которая целый день прокрутилась в колесе…
Он смотрел на ее опущенную голову, черную от влаги, на треугольник волос надо лбом и, кажется, прослушал ее слова: при чем здесь морская свинка, подумал он.
— Раньше на ярмарках за пять пфеннигов показывали белых мышей или морских свинок в колесе, они все мчались и мчались, пока не упадут, но ни на шаг не продвигались вперед, и ничего больше не происходило, только колесо все вертелось… Они слепые, говорил мне брат, их ослепили, а как — этого он мне не сказал. Вы помните эти ярмарки, и морских свинок, и все остальное?
Шафхойтлин кивнул.
— Сейчас такие методы дрессировки запрещены.
— С морскими свинками — да, — сказала Франциска.
Он поднял полы плаща и присел рядом с ней на лесенку.
— Давайте говорить откровенно, фрау Линкерханд.
— Зачем? Разговоры с вами меня угнетают.
— Потому что вам угодно игнорировать то, что не соответствует вашим субъективным представлениям. Строительство ныне — такая же отрасль индустрии, как и любая другая, разумная, без мифов, это фант, и к этому вы должны быть готовы, а как — дело ваше… С другой стороны, — проговорил он, массируя руку, покрытую бородавками, — нам не хотелось бы вас терять. К сожалению, мы в свое время не сообразили привлечь выпускников высшей школы к работе в Нейштадте…
— Они от вас сбежали, я знаю, а Язваук просто подчинился закону инерции. Вы ничего не можете предложить, господин Шафхойтлин. Типовые проекты, проекты повторного использования, господи, ведь с моей работой справилась бы любая чертежница… Кстати, если вас это интересует, наша чертежница каждое утро запирается в уборной, ее рвет… Она на третьем месяце.
— Только этого нам не хватало, — воскликнул Шафхойтлин, — какая глупость!
— Вы правы, только этого нам не хватало, потому что, насколько я знаю нашу лавочку, вся работа фрау Крупкат свалится на молодых, на Морица и меня. И все-таки, — добавила она ядовито, — вам не обязательно повторять ваше прелестное замечание перед фрау Крупкат. Она-то ведь рада, понятно вам?
Шафхойтлин поднял с земли сбитую ветром ветку и принялся счищать с сапог налипшую грязь, сначала с ранта, потом с подошвы и каблука, при этом он должен был поворачивать ногу в колене, подпирая ее короткой жирной ляжкой другой ноги, гимнастическое упражнение, стоившее ему немалых усилий, он покраснел и тяжело дышал… В пятьдесят он будет толст, с больным сердцем, вечно в дурном настроении, не пожелает терпеть никаких возражений; вероятно, в таком возрасте, накануне инфаркта и героической смерти за письменным столом, человек имеет право не терпеть никаких возражений, думала Франциска, покуда Шафхойтлин как представитель коллективного «мы», тяжело дыша, поощрял идеи относительного улучшения условий труда… Значит, разговор о кадрах? Пожалуйста, только не под дождем.
— В нашем бюро, — проворчал он, — не выберешь и пяти спокойных минут.
Он, казалось, пребывал в нерешительности, продолжая возиться с сапогами, низко наклонился, и Франциска видела, как его шея налилась кровью, а Шафхойтлин как-то вскользь сказал, что, возможно, зайдет к ней. Если не успею на автобус, присовокупил он. Это было уже лишнее, он и сам понял, повернулся к Франциске, замирая от мучительного подозрения: а вдруг она смеется за его спиной… Она смотрела на него, нахмурив брови и вопреки ожиданию без насмешки, но внимательно и оценивающе.
— Мне вас недоставало, — проговорила она.
Возможность какого-то приключения привела его в замешательство.
— Недоставало? — переспросил он. — Почему?
— Просто так, — отвечала Франциска. — И мне тоже, прошу вас…