Страница 87 из 188
Шофер выскочил из кабины, бледный как полотно… ты был бледен от ярости, Бен, я больше никогда не видела тебя таким взбешенным, хотя давала тебе достаточно поводов все эти годы, и поводов, гораздо более серьезных, чем ошалелое метание у самых колес самосвала. Он грозил мне, еще спрыгивая с подножки: окаянный мальчишка, я тебе уши оборву! — первые слова, которые я от тебя услышала, или что-то в этом роде, но «окаянный мальчишка» — наверняка, значит, я кошмарно выгляжу, решила я, еще бы, мокрая и растрепанная, и как раз сегодня, как раз теперь. Мысль об испуге промелькнула, легкая как перышко, только когда я хотела откинуть со лба мокрые волосы, но руки не слушались меня, и колени, казалось, подогнулись: вот твой миг, три месяца сконцентрировались в одной минуте, впервые… в попытке поднести пальцы к глазам, стереть предполагаемую слезу, сказать: добрый день, прекрасный день, любовь моя, сегодня нам улыбнется счастье… Беллетристический миг, которого мы не пережили, да и не хотели бы пережить — во всяком случае, я не хотела бы, Бен. Я могу себе представить этот миг, все его возможности, подменить несказанные слова — «жизнь моя» вместо «любовь моя» или изменить мизансцену, например: ты смотришь на меня не так, как смотрел тогда, на самом деле, а колесо глубоко врылось в топкую грязь… я рада, что не случилось то, что я могу себе вообразить, — любовь с первого взгляда, уверенность без открытий, сцена из романа, в которой я говорю то, чего не сказала тогда, что-то вроде: я повсюду тебя искала… А я ведь действительно искала, это изумило меня больше, чем случайность, благодаря которой я теперь тебя нашла — кого-то, незнакомца, чье существование ничего для меня не изменило, незнакомца, ничем не примечательного, кроме мимолетного сходства с Вильгельмом: такой же лоб, перебитый нос, скулы, которые подпирают глаза, впрочем, сейчас недостает очков в комичной проволочной оправе.
— Так это вы, — проговорила Франциска.
Высоко подняв плечи, он повернулся спиной к ветру и закурил сигарету. Франциске хотелось, чтобы он сразу, ни слова не говоря, залез обратно в кабину и уехал, освободив ее от своей близости, от действительности. Она только усомнилась — неужто она когда-то надеялась еще раз его увидеть? И все-таки не упускала его из виду, сравнивала его с образом, родившимся в ее воображении, — образом, который она вовлекала во всяческие авантюры, который наделила определенным характером, пыталась сравнивать трезво или по меньшей мере отрезвленно, как она считала, и тут же ее привело в раздражение то, как он выбросил спичку, неподобающе, слишком громко выдохнул дым и, наморщив лоб, взглянул на нее, и все это холодно, безразлично, как будто ему было одинаково наплевать и на курение, и на ее лицо, по которому он быстро и как бы нехотя скользнул взглядом.
— Мы разве знакомы? — спросил он из вежливости, а Франциска ответила:
— Вы мой школьный товарищ.
Его рука, в смущении застывшая на уровне груди, была такой же, как в ее воспоминаниях, красной, покрытой шрамами и очень уж маленькой для мужчины: если не по чему-то другому, то по руке она бы наверняка его узнала, и еще по тому, как он держал сигарету — тлеющим концом внутрь, большим и указательным пальцами, как лесоруб, как Рыжик на трапе самолета, Вильгельм, моя одинокая старая горилла… Ее охватило чувство утраты, и ей захотелось вернуть былое ожидание вечеров…
Он даже не дал себе труда изобразить раздумье или сожаление.
— Не припоминаю, — сказал он.
— Конечно, ведь я же вас выдумала, — отвечала Франциска с улыбкой, предназначавшейся не ему и тем более не Шафхойтлину, который вышел из вагончика и в поисках Линкерханд шел по дороге, увидел самосвал с вывихнутыми колесами (а под колесами ватник, кучку раздавленных костей, белый шлем откатился в сторону), потом спину шофера и наконец Линкерханд с ее улыбкой, бог весть кому предназначенной. Он медленно перевел дух. И позвал ее, шофер поднял плечи, повернулся и пошел к кабине. Шафхойтлин сердито отметил, что он выбросил недокуренную сигарету, не докурил и выбросил, все равно куда, хоть в кучу соломы, хоть на ковер в гостиной, очень типично, он, Шафхойтлин, знает таких людей, чует запах этой падали, их циничное отношение к своей, а тем более к чужой собственности. Они и людей вот так же вышвыривают, девушек, идут, что называется, по трупам, но рассеянно…
— Вы уже заводите знакомства… — сказал Шафхойтлин Франциске.
— Я? Почему именно я? Он говорит, что знает меня, что он учился со мной в одной школе, только на несколько классов старше…
— Болтовня. Обычный трюк, — произнес Шафхойтлин, а она засмеялась и сказала: конечно, трюк, с невинным выражением лица, показавшимся Шафхойтлину подозрительным. Какая тут ведется игра? — думал он, сам не зная, почему он так решил: игра.
— Как будто я могла годами не замечать такой рожи, — сказала Франциска. — Ну и урод… просто хуже некуда.
Шофер включил зажигание, это прозвучало как выстрел. Франциска вздрогнула.
— Что с вами? — спросил Шафхойтлин.
— Ничего, — отвечала она. — Знаете, господин Шафхойтлин, когда мы восстанавливали Геваидхауз, у нас вокруг стройплощадки был ужасно смешной забор, с картинками, плакатами и таблицами, из которых каждый мог узнать сроки окончания стройки, и выделенные нам суммы, и к тому же имена проектировщиков, да, наши имена, красным по белому, идея Регера, — конечно, он знает толк в паблисити. К черту того архитектора, говорил он, который дает себя держать на голодном пайке безвестности… Хорошие это были времена, у Регера, несмотря на…
— Несмотря на что? — спросил Шафхойтлин.
— Н-несмотря н-на все…
— Ясно. Меня это не касается.
Немного погодя она обернулась. Самосвал скрылся из виду.
— Вероятно, он под безвестностью подразумевает коллектив, — сказал Шафхойтлин. — Из его речей явствует не что иное, как боязнь архитектурного премьера утратить свои позиции. Дайте мне договорить, подобные тенденции я замечаю и у вас. Я говорю это не в упрек вам. Профессор Регер, несомненно, имеет большое влияние на молодежь. Но время одиночек прошло, хотите вы это признать или не хотите.