Страница 22 из 188
Позже Вильгельм зашел в комнату сестры. В углу красовались фотографии Жерара Филипа и Питера ван Эйка. Повсюду валялись книги, из которых торчали обрывки газет, карандаши и шпильки, — Франциска читала беспорядочно, то из одной, то из другой книги, — а стены были увешаны картинами, которые Вильгельм — до чего ж это противно! — находил скучными, хотя и достойными преклонения: Сикстинская мадонна, Дама с горностаем, Тицианова рыжеволосая «La Bella», Мона Лиза — ее сытая улыбка раздражала Вильгельма — и мадонна Фра Филиппо Липпи на византийском золотом фоне. Комната ужасов, говорил Вильгельм, ненавидевший церкви и музеи.
Франциска лежала на кровати, все еще в кирпично-красной юбке и полосатой тельняшке.
— Ну? — сказал Вильгельм.
Она села. Сквозь тонкую материю он мог бы пересчитать все ребра, все мускулы ее спины. Вильгельм прислонился к двери, скрестил ноги и закурил. Его сестра холодно произнесла:
— Можешь передать своему другу, что ему незачем больше сюда ходить.
Вильгельм выпустил дым в ее сторону и радостно спросил:
— Чем ты недовольна?
— Он меня лапал.
Вильгельм засмеялся.
— Ты его здорово распаляла, малышка.
— О, я же не нарочно, — быстро возразила она, и вправду, она вовсе не нарочно наклонилась над плечом Джанго, во всяком случае она не имела в виду ничего, кроме того, что хотела ему сказать строчкой из той песни, а ее романтическое обещание быть «верной, как звезды там, вверху», было так же благонравно и так же ни к чему не обязывало, как и вся ее школьная любовь, от грубости физического прикосновения спасающаяся бегством к высокомерной чистоте. Но в то же мгновение взгляд со упал на напряженное лицо Вильгельма, она ощутила всю соблазнительность своего тела и на секунду опьянела от сознания своей власти…
— Я не нарочно, — повторила она слабо, и на лице ее отразился неподдельный ужас, словно она опять стряхивала с себя назойливую руку.
— Так как твоя добрая мать ничего тебе не говорит… Я имею в виду не твой вкус и не костюм, который наверняка имел бы громадный успех на острове Бали… Ты уже не ребенок, Франц, и не пошлешь же ты нашего бедного друга ко всем чертям только потому, что он увидел в тебе что-то, кроме возвышенной души… Ты ведь под платьем совсем голая, и видно все… все, — сказал он, повысив голос — Ручаюсь, что ты не носишь лифчика.
Она опустила голову, пряча высокомерную улыбку.
— Но я же могу себе это позволить, правда?
— О, что касается этого… — пробормотал Вильгельм, встревоженный ее прямотой, и спросил себя, слишком невинной или слишком продувной была его младшая сестра.
Она опять откинулась на подушки и вздохнула:
— Так начинается падение… пояс, лифчик и все это оборудование… Вильгельм, ты даже не представляешь себе, как я это ненавижу. Скоро мне понадобится корсет, и накладные волосы, и вставная челюсть, и, наконец, резиновые чулки от расширения вен… Женщина за сорок — существо среднего рода. Почему мы должны стареть, Вильгельм? У меня уже морщинки в углах глаз, видишь?
— У тебя кожа как шоколад со сливками, и ты здорово красивая для того, кто что-то смыслит в шоколаде со сливками. — Он подошел к окну и выбросил сигарету. Перегнувшись через подоконник, подставил лицо тихому влажному ветру, пахнущему прелью, увядшими астрами и перезрелыми грушами, которые мягко шмякались в траву. Согнув руку, Франциска влюбленно водила пальцем по голубым ручейкам вен, проступавших под смуглой кожей на сгибе локтя.
— А раньше мне хотелось стать мальчишкой, — изумленно проговорила она.
Вильгельм обернулся.
— Это ты еще успеешь. Небольшая производственная авария в гормональном хозяйстве… — Он подсел к ней и решительно произнес: — Послушай, Франц, все это не так уж важно…
В плоской глубине его глаз она различила тень прежней тоски и, обвив руками шею брата, притянула его голову к себе.
— Ты знаешь, что ты фантастический урод? — Она с улыбкой смотрела ему в глаза. — Ты никогда мне не рассказывал, кто тебе разбил нос.
— Я его простил, — ответил Вильгельм. — Он оказался резвее меня.
Его лицо просветлело, и Франциска, хитро вызвавшая приятное ему воспоминание, сказала:
— Странная у тебя манера спорить.
— Небольшое расхождение во взглядах с медиками.
Ночью она постучала в дверь Вильгельма, не услышав ответа, проскользнула в комнату и пошла на красную светящуюся точку — горящую сигарету.
— Вильгельм, — прошептала она, — Вильгельм, ты же не спишь.
Его голова на подушке шевельнулась. Франциска присела на край кровати, высоко подтянув колени.
— Что ты мне хотел сказать, Вильгельм? Что важно?
Но момент откровенности был упущен, он устал от самобичевания и ответил ей:
— И то и другое. Например… то, что ты можешь по вечерам смотреться в зеркало и тебе не хочется плюнуть в свое отражение…
Он затянулся сигаретой, и Франциска увидела его лицо, перебитый нос, тяжелые, всегда красноватые веки, прямые брови, сходившиеся над переносицей и придававшие его лицу болезненно напряженное выражение.
— Иногда ты похож на одинокую старую гориллу… У тебя много было девушек?
Он открыл глаза. Ее белая ночная рубашка мерцала в полутьме, смешно и трогательно выглядела она в этой детской рубашонке, застывшими складками спадавшей до щиколоток, с рюшкой вокруг шеи.
— Много — понятие относительное, — отвечал он уклончиво.
— Может быть, три?
Он рассмеялся.
— Ну… да.
— А может, шесть?
— Оставь, Франц!
Немного погодя она снова начала:
— Знаешь, что очень странно?
Вильгельм подвинулся, она сунула ноги под его одеяло, и он тщательно их укутал. От удовольствия она даже вздохнула. Вильгельм терпеливо спросил:
— Что же, скажи на милость, ты находишь таким странным?