Страница 187 из 188
Франциска спасалась бегством от благосклонности своих сограждан, но не могла убежать от выражений неудовольствия, если не гнева своих коллег. В понедельник утром у входа в барак мимо нее прошли не поздоровавшись два архитектора и статик, они смотрели мимо нее, словно она пустая черная доска для стенной газеты. Ковальский, казалось, куда-то торопился и все же уделил Франциске минутку; он почесывал свой рыжий щетинистый подбородок: вы, можно сказать, нанесли нам удар в спину.
— Разве так можно сказать?
— Моя жена просила передать вам привет, к сожалению, — пробурчал Ковальский.
Шафхойтлин был в командировке, лужицкий принц сообщил, что простужен: в обед Франциска сидела в столовой одна за столиком. У трех пустых стульев и у засаленной скатерти она допытывалась, в чем ее вина. Обрывался разговор сидящих за столиками, мимо которых она проходила? Они говорили обо мне… У двери она споткнулась — как под взглядом чародея Якоба.
Шафхойтлин, возвратившийся в среду из командировки, не заметил, казалось, газеты, которую какой-то доброжелатель положил ему на стол — статья и фамилия Линкерханд были аккуратно обведены красным карандашом, — не обратил внимания и на груду писем, которую переслал Франциске О. Лаубфингер. Она ожидала замечания, напрасно. Впрочем, она была счастлива, окрылена и полна задора; она маршировала в первой шеренге отряда из трехсот бойцов. Фанфары впереди!
Как-то она обнаружила письмо, написанное знакомым почерком, в известной ей манере, все с маленькой буквы, в том числе и подпись: в. троянович. Она устояла перед соблазном прочесть его письмо, найти в нем привет или, что еще хуже, не найти между строк ожидаемого привета. В течение двух дней двери, соединяющие три комнаты, были наглухо закрыты. И все-таки она опасливо оглянулась в своей барачной комнатке, прежде чем поднесла спичку к письму, которое загорелось и, слегка потрескивая, сморщилось, в пепельнице еще раз вспыхнуло, превратившись в легкие хлопья пепла, лениво, как серые голуби, взлетевшие от вздоха поджигательницы, торжественно справившей свою черную мессу. Ты должен быть изгнан, ты должен угаснуть, и почерк твой должен угаснуть, и воспоминание о твоем почерке в записной книжке, где наш человек клялся в верности овальным векам, предрассветным сумеркам ж жеребенку с красной гривой.
В пятницу она уже не выдержала: сейчас ей были бы милее ссора, выговор, только не это свинцовое молчание. Она бросила письма Шафхойтлину на стол:
— Триста, все одобрительные, можно сказать восторженные… или почти все, за исключением дюжины дураков, которые любой жалкий сарай находят восхитительно прекрасным, ибо он завоевание социализма.
Шафхойтлин перетасовал, словно карты, десять или двенадцать писем, написанных на вырванных из тетради листках в клетку и в линейку.
— И с этим вы намерены построить Новый Город?.. Бумага.
— Эти люди хотят гордиться своим городом.
— Все еще мечтательница, все еще ученица своего великого учителя, — сказал он, — но его выпуклые глаза были печальны, усталость углубила складки вокруг рта. — Хорошо, я их просмотрю.
Она была уже у двери, когда он окликнул ее. Сейчас, подумала она. Он раскачивался на каблуках.
— Вы подготовите наше дискуссионное сообщение на конгрессе.
Она надеялась, но не очень рассчитывала, что ей удастся в декабре вместе с Шафхойтлином поехать на конгресс в Берлин (не за особые заслуги, думала она: просто желательны женские кадры). Страх и радость вспыхнули в ней одновременно. Она скрыла охватившие ее чувства.
— Какую точку зрения, — спросила она дерзко, — какую версию строительства нашего города должна я изложить: вашу или свою?
Поза Шафхойтлина выражала упорство и решимость.
— Мы договоримся, — сказал он.
Когда в зале заседаний конгресса Франциска поднималась на ораторскую трибуну, она дрожащими руками расправила компромиссный текст своего выступления. В зале смеялись, но благожелательно: малышке пришлось стать на цыпочки, но все равно между блестящими змеиными головками микрофонов видны были только волосы, похожие на лисий мех, и широкий, низкий сейчас влажный от пота лоб. Она начала заикаясь. Слепили вспышки, жужжали телекамеры. Она посмотрела вверх на купол, усыпанный разноцветными светящимися точками, затем снова вниз, в зал, она искала курчавую голову в шестом ряду, Шафхойтлин слегка махнул ей рукой — на счастье, и стала читать, уже не заикаясь, первые страницы, хороший доклад о хорошем городе, красивом и гордом, социалистическом городе, читала и думала, как обычно: преподнесено красиво, и они это понимают, они специалисты, они все прекрасно знают, и им скучно (они действительно скучали, Франциска видела, как они читали газеты и рисовали чертиков, колыхающиеся ряды каштановых, белокурых, седых голов), она вдыхала усталость делегатов конгресса, их нежелание слушать доклад после ночи, которую они провели в «Линденкорсо» или в «Москве», в крайнем случае в «Пудельбаре» или в «Коралле», провинциалы — в Доме кино, где они наслушались рассказов об Экке Шалле, а может быть, даже сидели в баре рядом с самим Вольфом Кайзером
[54]
[Известные немецкие актеры.]