Страница 179 из 188
Напоследок она позвонила к Борнеманнам, представляться не потребовалось, они были уже знакомы с фрейлейн доктор, Франциска хотела поправить ее, но не успела, ее попросили войти, можно сказать, втащили в бедно обставленную комнату, без ковра, но зато с полками, полными книг, книги на столе и на старой кушетке, все тома Золя, понимаете, Золя мой самый любимый писатель, сказала фрау Борнеманн, и Лакснесс, а вы читали последнюю книгу Айтматова? Муж мой к книгам не прикасается, у него рыбки, и он возится со своими вуалехвостками и гуппи — это все, на что он способен, но если вам нужно что-то починить, это он сделает, тут он пожалуйста, для других всегда, только не в собственном доме, как все мужчины, но чашечку горячего кофе вы выпьете? А это наш старший, Йенс! Подай фрейлейн доктор руку, и ты тоже, Фред, — правую, надо правую, сколько раз тебе говорить, ну и манеры…
Она засеменила на кухню. Йенс подал Франциске измазанную тушью руку; ему было около пятнадцати, стрижка ежиком, а на шее на цепочке висел образок богородицы (сейчас у него очередное увлечение — католицизм, у этого олуха, кричала из кухни фрау Борнеманн), а Фред, первоклассник, с круглыми черными глазенками, забавно поклонился и подмигнул Франциске, затем появился сам господин Борнеманн, до этого возившийся со своим аквариумом в соседней комнате; он был в голубой майке, на груди, спине и плечах видны были густые волосы; он выставил левый локоть, серебро, сказал он, сустав из серебра, 17 июня в Лейпциге, на главном вокзале, мне пуля угодила прямо в локоть, и все же самое лучшее для меня время — это когда я был в армии, я стал бы офицером… Хотите взглянуть на рыбок и на раковины? Вы не поверите, на днях я открываю раковину, а в ней, истинная правда, жемчужина…
— Жемчужина, — закричала из кухни фрау Борнеманн, — не смеши меня бога ради, жалкую мутную капельку этот человек называет жемчужиной… А теперь похвастайся еще тем, что ты бригадир, и партийный секретарь, и третейский судья, разбирающий все ваши склочные дела, в танцуешь на всех свадьбах, а я возись дома, как будто мне за это платят, как будто я уборщица, а ты большой человек…
— Да заткнись ты, — сказал муж, но тихо, и пошел обратно к своему аквариуму, а маленький Фред скорчил гримасу и сказал как бы в утешение: они постоянно ссорятся, фрейлейн, Йенс же только пожал плечами — сконфуженно, равнодушно? — и вновь склонился над картоном, на котором он рисовал золотой пляж, кокосовые пальмы, катамараны в голубой бухте.
Фрау Борнеманн разлила кофе и бросила в чашечку Франциски два куска сахару. Черный, сладкий и горячий, как говорят у нас в Саксонии. Она была еще меньше и худее Франциски, на три или четыре года старше ее, под глазами у нее были гусиные лапки, преждевременные морщинки и шершавая кожа женщины, с детства занятой физическим трудом. Она успела переодеться, и теперь на ней была пестрая блузка с крупными яркими цветами, наверное, она сама перешила ее из старого платья. Она не была красива — седловидный нос и широкий, неправильной формы, рот, но, каждый забывал это, увидев ее выразительные серые глаза, узнав ее живой веселый нрав и слушая ее речь — грубоватую, но образную, густо пересыпанную словечками саксонского диалекта, что заставляло Франциску неоднократно спрашивать: простите, что вы сказали? — впрочем, это были единственные слова, которые ей удалось бросить в этот бурный поток слов, всего лишь несколько мелких камешков, которые тут же тонули.
Через полчаса она уже знала всю жизнь фрау Борнеманн: шестеро детей — все от разных отцов (моя мать, говорю, как есть, была настоящая потаскуха); маленькая Эльза получает побоев больше, чем хлеба, она любит читать, но ее мать рвет чужие книги; в маленьком городке, где каждый все знает о каждом, дети этой особы подвергаются насмешкам и издевательствам, их избивают на школьном дворе, они дышат зловредным воздухом материнского дома и живут между собой как кошка с собакой; старший становится эсэсовцем и позднее за военные преступления осужден в Советском Союзе; двое честными рабочими; один отбился от рук и перебивается случайными заработками; пятый сбежал, полиция его поймала и водворила в детский дом, он учится, сдает на аттестат зрелости, учится дальше и теперь на руководящей работе во внешнеторговых организациях, в области полиграфии, женат на врачихе, прекрасные люди, у них машина, дом в Вильгельмсру, каждое рождество он присылает сестре открытку; Эльзе в четырнадцать лет пришлось уйти из школы, несмотря на хорошие отметки, она должна зарабатывать деньги (которые мать отбирает у нее до последнего пфеннига), работает на суконной фабрике, мастер хорошо к ней относится, дарит ей шелковые чулки, блузки, серьги, первый раз в жизни она получает подарки, и она благодарна за такое отношение; в семнадцать она беременна, покидает фабрику, где девушки пристально разглядывают ее живот: что ж, это должно было случиться, — видно, она вся в мать; мастер дает ей деньги, но о женитьбе не может быть и речи; она отдает ребенка на воспитание, уезжает из города, работает в горной промышленности, уран, потом учеником слесаря на одном лейпцигском предприятии, вечера проводит на танцплощадках и наверняка погибла бы, вспоминает она сегодня, если бы благодаря совершенно невероятному случаю не нашла своего отца, бывшего моряка (который, Франциска может это себе представить, говорит фрау Борнеманн, все равно что сошел со страниц Джозефа Конрада), теперь он смертельно больной старик, который читает, рисует, пишет о своих путешествиях, только для себя, прекрасным почерком в школьной тетради. Она возит его по парку к кресле-коляске, они беседуют о книгах, чужих странах, городах, гаванях, о детстве Эльзы; она переезжает к нему, забирает к себе маленького Йенса, который целыми днями играет у ног старика, слушает рассказы о приключениях Синдбада и неуверенной рукой рисует гавани и корабли, хлебные деревья, китов, выбрасывающих фонтаны воды.
Эльзе двадцать три. Вечерняя школа, учеба? За плечами восемь классов, необходимость зарабатывать на хлеб, ребенок, больной старик, получающий ничтожную пенсию. Но у тебя способности, говорит отец. Кем быть — врачом, учительницей? Слишком поздно. Полеты во сне, каждую ночь, взлет, проволока и сети, они всю ее опутывают, стремительное падение.