Франциска Линкерханд

10

Ночи уже прохладны. Когда во всех других окнах темно, я вижу меж стволов сосен поблескивающий огонек. Твое окно, свет твоей лампы, падающий на бумагу, на строки, написанные тобой (что ты описываешь? Многоквартирный дом, его дворы, каракули, нацарапанные мелом на стене, солнечные блики — между одиннадцатью и двенадцатью дня — на горшках с луком и геранью в крохотном садике, разместившемся на кухне пятого этажа, или сосны, которые мы будем позднее рубить, их красные стволы, колонны, пламенеющие в лучах вечернего солнца?), и на твои руки. Я умираю от тоски по тебе. Искушение — идти к тебе, постучаться в твое окно; в лесу будем мы любить друг друга, на твоем плаще, который ты расстелешь на жестком вереске… Искушение — сбежать от моей работы, от отчаянной попытки написать книгу, от вида сотни книг, на корешках которых имена Гропиуса, Райта, Корбюзье, Мумфорда, Нойтра, и от бессилия сформулировать свои мысли или страха перед собственным бессилием.

Нет, я не приду, подчиняясь дисциплине, и ты не придешь, также подчиняясь дисциплине, которая тебе дается легче, чем мне, и я думаю порой об этом, словно обиженная невыполнением обещания и в то же время огорченная тем, что ты сдерживаешь данное нами обещание, хотя ты также видишь свет в моем окне и знаешь, по меньшей мере догадываешься, что я жду тебя… между бараками всего сто метров, их разделяет полоса песка, отнюдь не бурный поток, но, несмотря на это, ты остаешься по ту сторону: только мужчина, кажется мне, может быть таким разумным и, когда занят, думать лишь о своей работе… При этом я была бы еще больше огорчена, во всяком случае встревожена, если бы ты пришел, бесцеремонно, на что тоже способен только мужчина, не считающий работу женщины столь же серьезной, как его собственная, ожидающий найти распростертые объятия и счастливое лицо, это обязывало бы меня предъявить ему таковое, хотя как раз в это время я размышляю о статистике самоубийств среди местного населения, но мне помешали и я выведена из состояния равновесия, к тому же меня мучает совесть, ибо ты, я вижу, надел, как бы случайно, тот плащ, наш плащ… хотя он не является сигналом или условным знаком, как, например, вывешенное в окне белое полотенце, и я не могу именно теперь требовать, чтобы ты выслушал мои соображения о разных способах самоубийства, таких, как прыжок из окна, газ, слишком большая доза снотворного.

И если все же ты являешься лишь в виде изображения, картины, а не в образе живого человека, виноваты в этом слова — дом, дерево, мост, тротуар, дорога, эти и другие, наделенные властью, как волшебное слово «сезам», расщепляющее утесы, раскалывающее горы и являющее нам сокровищницу, полную сосудов с рубинами, и молочно-белыми нитками жемчуга, который струится между пальцев… Я пишу «дерево» — в связи с деловыми соображениями, касающимися, к примеру, озеленения городов, и внезапно, помимо моей воли, всплывают воспоминания: весна, вечер, аллея старых лип, мост, тогда еще деревянный, через маленькую речушку, запах гнили, исходящий от воды, смешанный с ароматом цветущих лип, твоя рука на перилах, искалеченный палец, который я хотела бы излечить поцелуями… или: летний день, яблоня на скошенном поле, я думаю, рожь, светлая солома, твой мотоцикл у обочины дороги, покрытый тонким слоем пыли, как листья яблони, как наши голые ноги и трава на жнивье.

Я пишу «дорога» — и из сотни дорог, которые с быстротой молнии набегают, пересекаются, вливаются одна в другую, медленно выходит на передний план, как если бы она запечатлелась в памяти ярче других, дорога, по которой ты идешь мне навстречу: магистраль, жилой массив красного цвета, перед ним обычный газон с необычной каймой анютиных глазок, у края дороги на столбике желтая табличка — автобусная остановка (и анютины глазки приходят мне на ум: желтые-желтые, как рапс, яркого, солнечно-желтого цвета), широкая дорога, бетонная гладь, выглядевшая огромной, ибо никого на ней не было. Спрятаться или избежать встречи было невозможно, единственным спасением могло стать расписание автобусов, которого, впрочем, за разбитым стеклом не оказалось. Я внимательно читала что-то на пустой доске, водила даже пальцем, чтобы показать, насколько я занята, тороплюсь и не расположена к беседе, и едва ответила на твое приветствие, по-моему оскорбительно холодное, хотя и вежливое: ты вынул при этом руки из карманов. Ты не обернулся, я знаю, так как обернулась я и смотрела тебе вслед. Впервые я увидела твою походку… Будь со мной Язваук, я употребила бы слово «секси» — тоном, каким говорят о женщине «пикантная» или о «шевроле» — «сказочные сани».

Однажды в каком-то отеле я увидела проходящего через холл негра. Возможно, гарлемский негр, танцор из ревю, костюм, как у Спортина Лайфа

[41]

[Персонаж оперы Гершвина «Порги и Бесс».]

, в крупную зеленую и красную клетку, насколько я помню, причем самого модного покроя, туфли канареечного цвета. Если бы не Регер, сидевший рядом, я как зачарованная побежала бы за ним через весь Берлин. Он шел всем корпусом, каждый его шаг представлял собой плавное, свободное движение, проходящее через маленькую овальную голову, мускулы плеч, спину, бедра, длинные ноги, отбивающие шаг пятки и пальцы ног. Ступни чуть повернуты внутрь. Пума, танцующая степ. Ты смеешься. Как описать его? Гибкий, да, танцующий, это тоже, действительно своего рода степ, но скользящий, он словно двигался в двух несовместимых ритмах, однако в целом походка была совершенной. Костюма потрясающей расцветки я уже больше не замечала. Регер со свойственной ему профессорской прямотой сформулировал то, что я видела или представляла себе; он намеренно использовал грубое, даже вульгарное выражение для ощущения, которое я не считала более для себя возможным. Три года супружества так меня испортили, что я могла восхищаться только телами, изваянными в мраморе, каменным Давидом или Аполлоном, Амуром и Психеей, обнаженные, но целомудренные, и по сравнению с их поцелуем поцелуй благочестивой монахини по накалу чувственности кажется извержением вулкана. Мрамор и полубоги в бронзе — это я признаю, но только без мужского естества, без игры мускулов под белой или черной кожей, без теплоты тела (кошка Регера, трущаяся о мои ноги, вызывает у меня отвращение). Я сочла Регера жестоким. Я говорила об эстетике, он улыбался: я слышала его лукавый смех, замечала его откровенное злорадство, как всегда, когда он видел, что кого-либо раскусил или одурачил.