Страница 119 из 188
— Вопрос интерпретации, — пробормотал он, чтобы что-то сказать, отвлечь ее внимание от пальцев, которыми он в раздумье ощупывал собственное лицо, крепкие скулы — от солнца, танцев и выпитого коньяка они стали цвета осенней листвы, — а также щеки, более короткую и полную нижнюю губу и уголок рта, углубленный коричневой тенью, падавшей на него.
Она вновь посмотрела на спину Шафхойтлина и волну черных, как тушь, волос, падавших на его согнутую руку.
— Пожалуй, она вот-вот сядет ему на колени, — сказала Франциска рассеянно, все еще находясь под впечатлением той сомнительной истории с искушением, и смутилась, когда Троянович громко рассмеялся. — Вы находите это глупым, да? Всего несколько слов… они и впрямь ничего не доказывают, — добавила она, совсем упав духом.
Он откинул голову и расхохотался.
А ведь это он первый заговорил о жене Потифара… Просто шутка (потом он поделится ею со своей супругой?). Она злобно посмотрела на его рот. Он говорит чересчур громко, чересчур громко смеется. Она увидела щербинку в его верхней челюсти и покраснела. Кончиком языка провела по своим зубам, словно ей было необходимо удостовериться, что все они целы и невредимы, казалось, она проверяет их на вкус, допрашивая свои забывчивые нервы о вкусе крови, о боли в челюсти и в рассеченной губе; лишь на основании опыта они могли ответить: да, ему было больно. Она с радостью ощутила острый укус раскаяния. Ей хотелось бы отказаться от прежних мыслей, от своего прежнего злобного взгляда.
Он перестал смеяться, так как неверно понял причину ее смущения. То, что он чувствовал, он назвал бы ироническим состраданием, если бы придавал значение словам да и самому этому чувству, которое было ему знакомо по меньшей мере столько же, сколько эта фрау Линкерханд. Новой была неспособность облечь его в слова (позднее он научится этим словам, но с большим трудом, чем породившим их чувствам, и редко будет произносить их — из благоразумия, из боязни, что от слишком частого употребления слова любви потеряют свою силу?), новым было и чувство, которое возбуждали в нем кожа, поры, капиллярные сосуды на кончиках пальцев, сосуды, прочерчивавшие овальный изгиб век. Он был потрясен: длинным путем от уголка глаза до висков, никогда не грезившимся ему прикосновением, которое он не мог сделать небывшим, превратив его в шутливый жест. «Слезы, леди?» — сказал он как бы в шутку, приложив палец к уголку ее века, чтобы снять непролитую слезу.
— Ты совсем готова, милочка, — сказал Язваук. Она задела бокал, со звоном покатившийся по стойке. Франциска, взглянув на свои руки и отвечая на немые вопросы черных глаз слева и серых глаз справа, сказала:
— Мы беседовали на библейские темы.
Язваук хихикнул.
— Она совсем, совсем готова, — сказал он, обращаясь к Шафхойтлину, тот молчал.
Он расплатился. При этом проявил такую осмотрительность, что взял Язваука с собой, пусть видят, если кого-либо это интересует, что они втроем вышли из бара, втроем покинули бальный зал. Ковальские уже ушли, но все равно она уже опоздала, думала Франциска, на целых двадцать лет опоздала для шерстяного шарфа, белого или голубого, для материнского тепла; ты отпущена на свободу.
Только уже в гардеробе Шафхойтлин заметил, что барменша его обсчитала. Он повесил пальто на куклу-сомнамбулу с гибкими целлулоидными руками, на ее локоть нацепил сумочку и последовал за ней, Олимпией, колдовского слова для которой он не знал.
Утренняя заря, серый конь с розовой гривой до самого горизонта. Фонари поблекли, красное неоновое «Б» над бензоколонкой стерлось, как губная помада. Они глотали утренний воздух и едва держались на ногах, с трудом переводя дыхание, словно залпом выпили по стакану ледяной воды. Франциска оперлась о ствол каштана, ладони, лицо прижала к коре дерева, уже знать не знавшего о последней паре и о всех других, ранее побывавших здесь, о жилах, напрягшихся на шее женщины, о ее лице, протянутом для поцелуя, и о том, как мужчина опирался о дерево, а целуя ее, смотрел на часы.
Как бы ей не стало дурно, думал Шафхойтлин. Всю тяжесть ответственности он принимал на свои плечи. Путь через весь город они проделали пешком, автобусы еще не шли, свет в кухонных окнах, позевывающий мужчина в нижней рубашке, поблескивание алюминиевой бутербродницы, звон будильника, грузовая машина под брезентом, утомленное от бессонной ночи лицо человека, пронзительный гудок, возвещающий очередную смену…
Сквозь ветви каштана Франциска видела жемчужного цвета небо, робкие листики и бутоны, сверкающие, как надкрылья майских жуков. Она громко вскрикнула. Такой крик издавал ее красивый друг, когда бешено мчался по бетонному шоссе, а деревья со свистом и звоном лопнувших струн мчались мимо них: мы летим! Она распростерла руки, обнимая утро, каштан, его дарованную самой природой спокойную уверенность, будущее сверкание его белых со светло-розовыми пятнами свечей, и ветер, вздымающий и уносящий вдаль персидского архитектора из далекой сказки ее детства, и коня с голубой шкурой на боках и огнем позолоченной гривой.