Страница 110 из 188
Вечером Шафхойтлин поднялся на третий этаж, ощупью прошел темным коридором к двери ее комнаты, за которой звучала музыка — «Болеро» Равеля, он слушал, испытывая неприятное ощущение, как если бы застал фрау Линкерханд в двусмысленной ситуации, наконец постучал и не получил ответа, не слышал ни голосов, ни шагов, только «Болеро», теперь слишком громко, сомнительная монотонность музыки сбивала с толку, и, когда он вторично, а потом еще раз безответно постучал, его парализовал страх: разыгравшаяся фантазия рисовала ему полумрак ее комнаты, беспорядок, как после борьбы, Франциска — в чьих объятиях? — с широко раскрытыми, полуоткрытыми, закрытыми глазами и заигранная пластинка, которая все еще вращается (те ничего не видят и не слышат!), и внезапно он понял, откуда у него отвращение к этой музыке, вспомнил сцену, сцену из книги — Вайзенборн? — эту книгу — ротационная печать на грубой газетной бумаге в первый послевоенный год — и воспоминания человека в тюрьме в Берлине о своем прошлом, танцовщица, болеро…
нас обоих охватила дрожь.
Он как бы невзначай нажал дверную ручку, и Франциска, стоявшая на коленях на коврике, сказала:
— Ах, это вы, — словно ждала его, и не дала ему времени для обычных извинений — на автобус слишком поздно — и тем более для используемого как предлог заявления о том, что до конца недели ей придется освободить лавку. Она была так счастлива…
— Новая игрушка? — спросил он сухо, когда уселся, чтобы терпеливо прослушать одну, только одну пластинку: фавн играет на флейте в послеполуденный час. В глазах Франциски он видит лето, лесную поляну, солнечные блики, слышит сладкозвучную флейту Пана, слышит сладостный и первобытный запах малины, июльской травы и тимьяна, тления и жары, исходящий от лесной почвы и косматой козлиной шкуры. Хорошо? Она улыбается мечтательно, полусонно. Он кивает, вместо того чтобы сказать: чепуха.
Пока она готовила на кухне чай: слабый, не правда ли? — значит, это она запомнила, — он спросил о той книге. Да, Вайзенборн, подтвердила она. Она считает его возвышенным… Почему? Это просто чувствуют, крикнула она из кухни. О ротационной печати она помнить, конечно, не могла, тогда ей было не больше девяти. Франциска внесла чашки и чихнула за спиной Шафхойтлина — очень уж натерся одеколоном.
Он не знал, как быть дальше. Пока он пил чай, горячий, как кипяток, и поверх стакана разглядывал лежащие на столе книги, статистические ежегодники и брошюры с материалами последнего партийного пленума, между страницами которых были заложены многочисленные закладки: заколки для волос и спички. Под стопку книг она незаметно сунула западный детектив.
— Я собрала потрясающий обличительный материал, как цифровой, так и прежде всего характеризующий тенденции развития, — заявила она, с нетерпением поглядывая на Шафхойтлина, который молча маленькими глотками пил чай и хотел, чтобы она не заметила его слишком новый и слишком смело разрисованный галстук, свеженакрахмаленную сорочку и костюм, надеваемый только по воскресеньям. — Тенденции развития! — повторила она.
Так как он хранил молчание, она вынуждена была продолжать, привела цифры роста населения, интенсивности движения и расширения городов за истекшие десять лет, обрисовала ему последствия этого развития на протяжении будущих десяти, двадцати, тридцати лет — катастрофические последствия, если мы в ближайшее время не внесем коррективы в наши представления, а следовательно, и в наши планы, — и спрашивала Шафхойтлина, какими он, — выскажитесь, пожалуйста, — представляет себе через двадцать лет человеческие жилища, образ жизни людей, их возможные, предполагаемые, условно оцениваемые, заранее предусмотренные потребности: к сожалению, риторический вопрос, так как даже существующие сегодня желания и привычки не подвергаются точному исследованию.
Она была безличной, как демонстрируемые ею статистические материалы, деловитой, обескураживающе деловитой, как она надеялась, и в манере держать себя не допускала никакой фамильярности, даже намека на улыбку, когда наливала ему второй стакан чаю. Она заметила смелый рисунок галстука, приберегаемый для торжественных случаев костюм и шелковый платочек в нагрудном кармане.
Шафхойтлин отодвинул стакан. Без смягчающего, заранее им приготовленного предисловия он передал ей распоряжение освободить лавку возле универмага.
— Ах, — сказала Франциска. Ее нижняя губа задрожала.
Он представил себе, как встает, обходит вокруг стола, притягивает ее голову к своей груди (вдыхает аромат ее кожи, слабо пахнущей апельсинами), гладит ее лицо, эту горестную мордашку, чувствует под пальцами ее волосы, пушистую ямочку на затылке, шелковистость рыжеватых завитков, но в это время он сидел на стуле, массировал руку и знал: этого никогда не будет, никогда, ни при каком удобном случае. Удобный случай! Жалкое выражение… Ему и впрямь было жаль ее… И напрасно. Она уже снова смеялась, иронически, казалось ему, словно она его разгадала, это было утешение, желательный предлог, чтобы погрузить пальцы в копну ее волос.
Он был разочарован. Ничто глубоко ее не трогает. Буйная восторженность тогда? Мгновенная вспышка. Он не понял, что она смеялась над собой. Тенденции, перспективы, растущие ввысь города — завтра, сегодня же — отсутствие даже небольшого помещения размером каких-нибудь двадцать метров.
— Вы ведь знаете, это временная мера, — с укором сказал Шафхойтлин.
Временная. Она возмущалась, чтобы не показать, насколько она подавлена, нападала на него, словно он виноват в случившемся. Решение переходного периода, естественно, как весь этот временный город, его временные улицы и временные планы (и как моя временная жизнь, добавила она про себя). Нет, здесь работать нельзя!
Он сделал все, что мог, но она этого не ценит, ибо не знает стоящих перед ним проблем, ежедневно сваливающихся на него неприятностей, слишком узок ее кругозор.
— Я хотел бы, чтоб вы хоть неделю побыли на моем месте, — сказал он, неудачная шутка, о которой тут же пожалел, она могла принять ее за серьезное предложение.