Страница 109 из 188
Сирень, предположил Шафхойтлин. Все вокруг зазеленело, и, когда под напором ветра склонялись ветви деревьев, из-за них на мгновение показывалась красная звезда на деревянном обелиске, но ангела Аристида я уже видеть не могла. Боже мой, я должна была посчитать по пальцам, шесть месяцев в Нейштадте, они пролетели как шесть недель. Теперь я бы уже не сказала: мне принадлежит все время на свете. Раньше я думала о жизни, моей безмерной жизни, как о горшке пшенной каши из сказки: ты черпаешь и черпаешь из него ложкой и никогда не достаешь до дна, это чудесно, горшок никогда не будет пуст… Не то чтобы я задумывалась о смерти или мне постоянно напоминали о ней находившееся перед окном кладбище или кресты, которые я видела, стоило мне лишь поднять голову от чертежной доски. Может быть, в какой-нибудь из дней, когда серые-серые тучи низко плывут над землей, почти касаясь ее, в один из дождливых дней ты краем уха слышишь доносящиеся снаружи слова проповеди о бренности всего земного. Нет, кладбище меня не пугало, оно было уютным, как заросший сад твоих или моих дедушки с бабушкой (летом, этим безумно жарким летом — ты помнишь? — когда вокруг горели леса, мы убежали из нашей раскаленной печки в тень плакучих ив, где находятся могилы представителей видных семей Нейштадта: Мроцеков, Язвауков, Кубитцев), — сад, уготованный для старых крестьянок, которые с головой на белом бумажном кружеве и сложенными на груди руками почиют с миром, как уверяет пастор, после жизни, которая была превосходной, говорит он, ибо полной усилий и труда…
Лишь однажды мне было бесконечно грустно. В выходной день восьмого мая у обелисков расположился горняцкий оркестр; музыкантов никто не слушал, за исключением нескольких официальных лиц в плащах, которым не терпелось избавиться от принесенных ими венков, и нас двоих — Шафхойтлина и меня… Я только хотела сказать, Бен: возможно, ты работаешь с бо́льшим напряжением сил, если знаешь, что не располагаешь всем временем на свете, и стремиться создать что-либо более долговечное, ибо недолговечен сам. Итак, работа как протест против ограниченности собственного существования…
— К сожалению, создания такой новой концепции я требую именно от себя. — сказала она, обращаясь к Шафхойтлину. Тот в это время массировал руку. Означает ли это, что она ставит под вопрос принципы социалистического градостроительства?
— Догмы — да, — отвечала она.
Шафхойтлин уперся ногами в землю.
— Комплексные сооружения, например?
— Большая деревня.
— Зато экономически оптимальное решение.
— Но убивающее город.
— Для вас экономические соображения не играют, конечно, никакой роли.
— А вы мыслите только категориями жилых массивов…
Они оба уже настолько втянулись в эту игру, освоили ее правила и тончайшие нюансы, что обменивались лишь обрывками фраз, аргументы и комментарии были бы только помехой. Они повторяли, бог весть в который раз, спор, возникший между ними в первый вечер, но в тоне еще более ожесточенном, словно каждый из них выступал не против взглядов другого, но против него лично, его образа жизни, части его существа, бесконечно чуждого другому. Им уже не препятствовали заграждения в виде способствующей деловому разговору вежливой формы обращения — корректных «вы», «господин» и «фрау» вместо «коллега», имя фрау Линкерханд неизвестно и никогда не произносилось на темной лестничной клетке, на шоссе перед стремительно надвигающимися черно-зелеными холмами, заграждения сняты, и они вновь переходили на сугубо личную почву: Шафхойтлин упрекал ее в самомнении и тщеславии, Франциска называла его чиновником от архитектуры — каждый норовил оскорбить другого.
Шафхойтлин редко курил. Теперь же он должен был взять сигарету, хотя бы для того, чтобы чем-то занять руки (порой у него и в самом деле появлялось желание дать пощечину этой беззастенчивой особе, дерзкой девчонке: едва со школьной скамьи и уже вообразила себя всезнайкой, позднейшее издание ее господина профессора).
— Чего вы добиваетесь? — повторил он свой вопрос. — Ведь здесь вы только на гастролях.
— А вы предпочитаете жить в Уленхорсте, — сказала Франциска. Впервые после того вечера она упомянула слово «Уленхорст». Ни разу не спросила она о милой Нетте, из страха показаться фамильярной.
Шафхойтлин молчал, так как не мог ответить: вы же знаете почему. Именно в эту минуту нельзя было намекать на посещение его семьи, поняла это и Франциска и искренне сожалела как о неджентльменском поступке о брошенном ею упреке, поставившем его в затруднительное положение. Впрочем, это продолжалось всего одно мгновение, он овладел собой и сказал:
— Вы смотрите на мир через неправильные стекла, да-да, они дают искаженное представление о действительности. Вы не видите наших успехов, жилищ, построенных для трудящихся, самой низкой в Европе квартирной платы, первого места, которое мы занимаем в мире по количеству детских садов и яслей… ведь все это видеть необходимо. — Его слова прозвучали почти как заклинание. — Мы раз и навсегда покончили со стремлением к наживе, диктуемым условиями капитализма, это достижение исторического масштаба, дома без задворок, жилые поселки среди зеленых массивов…
— Вы разрушили улицу! — воскликнула Франциска. (Почему мы не можем понять друг друга?) — Дома среди зелени, — продолжала она иронически, — гуманная мечта людей на протяжении столетий, теперь она рассеялась, с ней покончено, негодная идея, я вам это докажу.
— Беспочвенные рассуждения! — возразил Шафхойтлин.
Зазвонил телефон. Шафхойтлин взял трубку. Разговор с Берлином, услышала Франциска еще, до того, как кивком головы ей дали понять, что следует выйти из комнаты. Служебный разговор на высшем уровне, предположила она, строго доверительный. Она вышла с высоко поднятой головой, вспоминая, что́ в таких случаях, после длинных и бесплодных дискуссий, говаривал Регер: «Мы живем на разных планетах!» — и делал при этом величественный жест, коим его косные противники изгонялись в холод мирового пространства, на самую далекую звезду галактики.