Страница 107 из 188
Он предлагал ей свои связи, заказы, клиентуру (ясно, все строго законно, он не берется за грязные дела, спекуляции и строительные махинации) и был искренне огорчен, что она не сразу согласилась воспользоваться представленной ей возможностью. Как человек, довольный своей судьбой, он желал успеха каждому, и его сожаление по адресу тех, кому в жизни не повезло, было искренним и в равной мере распространялось на всех: плохо одетых женщин, индейских детей с раздутыми от голода животами, тех, кто потерял зрение на войне, и на безнадежно влюбленных. Он не завидовал тем, кто добился большего успеха, больше приобрел, ездил на более быстрой машине. Он мог бы даже ограничить себя — к счастью, в этом не было нужды, — но он бы жестоко страдал, если бы ему пришлось ходить в поношенном костюме, в сорочке с обтрепанными манжетами или жить в комнате, обставленной уродливой мебелью, с плюшевыми одеялами, мойкой на кухне, всегда полной грязной посуды. Он любил гладкие и блестящие вещи, медные сковороды, мебель ясеневого дерева, латунные гвозди, камчатное полотно, кованую обивку и нейлоновые сорочки. Обладание ими не было для него вопросом престижа: он должен был видеть их, трогать, его восторг можно было сравнить со счастьем, когда он называл цены и лишний раз убеждался в том, что является обладателем этих красивых вещей. За стеклом витрины или на квартире у знакомого они вызывали бы в нем такое же чувство беспокойства, как красивая женщина, идущая об руку с другим мужчиной. Он должен был получить то, что ему нравилось, для этого нужны были деньги, и он их раздобывал… Но насколько же больше, говорил он себе, нуждается в них женщина, подверженная тысячам соблазнов моды, специально для нее декорированных витрин, сильнее, нежели мужчина, тоскующая по собственному очагу, уюту, теплому гнездышку — такова уж ее природа. Он не мог понять, почему его подружка все еще обитает в этой мрачной комнате, а три вечера в неделю проводит консультации для не различающих цвета дальтоников, беспомощных, скверно пахнущих, к тому же недоверчивых людей, не получая за это ничего, кроме пустой благодарности.
— Но опыт, — возразила она, — он так важен для меня…
Язваук вздохнул. Не думай об этом, милочка, и ни слова об опыте в три часа ночи.
Чтобы отвлечь ее, он поставил пластинку. Билл Рамсей, джаз или почти джаз, во всяком случае довольно грустное, сказал он, и Франциска вздрогнула, когда Уильям, или Большой Билл, или Хриплый Билл, закричал: «Каледония»; в благопристойных коридорах гимназии Августы-Виктории она подслушивала, стоя за классной дверью и покусывая от волнения собственную косу, а они рычали, Уильям и его друзья, ученики старших классов, прибывшие оттуда, мстители за малышей из четвертого, солдат из детской армии Венка, «Каледония» — это был их военный трофей, помимо пакета американских сигарет, кошмарных снов и некрашеных форменных рубашек… Певец разжигал публику… Она слышала свист и возгласы в зале, а когда прозвучал последний аккорд — резкий, все нарастающий крик, стон, будто вся собравшаяся здесь масса людей слилась воедино в одну ревущую глотку.
Печальной оказалась лишь четвертая песенка, очень печальной, это была любимая песня Джанго и любовная песня для Франциски, тогда Фрэнцхен, баллада о Фрэнки и Джонни, которые поклялись друг другу в верности, как звезды там, наверху. И Фрэнки была хорошей женой, все это знают (за каждый костюм она платила около ста долларов), так как любила мужа, но он дурно с ней обращался. Он дурно с ней обращался, она выстрелила в него, выстрел был меткий, и он упал, и лицо нового мужа вынырнуло из преисподней (видит бог, как дурно он с ней обращался!). В этой истории нет морали, пел под гитару Большой Билл, она не имеет конца, и рассказана она только для того, чтобы ты знала: во многих людях нет ничего хорошего…
Публика отвечала возгласами неодобрения (послышалось даже несколько вежливых свистков), недовольная своим охрипшим богом, который не рычал, не кричал и даже не давал болельщикам упиваться их собственным пылом.
Язваук снял иглу с пластинки.
— Дурачье эти юнцы.
Франциска вздохнула.
— Еще раз, пожалуйста.
С десяти лет, сказала она, тут же в это поверив, она ни о чем так не мечтала, как о граммофоне, об этой пластинке и еще дюжине других, без которых жизнь представлялась ей немыслимой. Язваук молча поднял три пальца.
Воскресным утром, лежа в постели после бессонной ночи, она раздумывала над предложением Язваука. Дело чистое, большие гонорары, к тому же, если повезет, и работа будет интересная… Шафхойтлин огорчится, возможно, будет разочарован. Ну и пусть. Нам он не поручает проекта даже обыкновенного киоска. Она уже искала повода поддаться искушению, может быть, и найти виновного… На ее жалованье можно прожить, но только сносно, думала она теперь, очень скудно, слишком короткое одеяло, невыполнимые желания. Работая у Регера, она так же мало заботилась о деньгах, как здоровый человек о своем кровообращении и нормально функционирующей печени. Ее требования к жизни, ее ожидания существовали в чистом и прозрачном горном воздухе, и успех, крылатое сказочное существо, парил высоко над низменными сторонами жизни, материальной выгодой, цифрами, счетами, премиями, ценами, чеками и всем, что можно купить за деньги.
Но здесь, в повседневной, будничной работе, не требующей отдачи всех сил, она становилась вялой. С того утра под крышей, с которой стекала талая вода, сомнения настигали ее, как регулярно возникающая головная боль. Так ли действительно возвышенна и благородна наша профессия, спрашивала она себя, как мне представлялось в студенческие годы? Возможно ли в процессе строительства добиться реализации творческой мысли или хотя бы предложений, помогающих сделать более радостной совместную жизнь людей? Не пережил ли Регер самого себя, не шляется ли он отсталым представителем девятнадцатого иска, когда ставит знак равенства между архитектором и художником? Должны ли мы сложить оружие перед индустриализацией строительства, типовыми проектами, изготовлением готовых деталей, перед необходимостью производить быстро и дешево предметы массового потребления? А если тому, что необходимо людям, можно придать красоту, то какая польза от красивого оформления отдельных зданий, если у них отсутствует общий знаменатель — объединяющая идея, связывающая их с планами градостроительства в целом?