Страница 105 из 188
— Это можно наверстать, любовь никогда не приходит слишком поздно, — сказал Язваук, будто он уже теперь не испытывал затруднений, улаживая свои отношения с дамами, в настоящее время с тремя, которых он делал счастливыми — каким образом? Он вознаграждает их за утрату нежности, которую претерпевает современная женщина… Все на свете имеет свою цену, в том числе и равноправие: мужчины предъявляют счет. Женщина стала коллегой, сотрудником, конкурентом, и ее претензии на вежливое, бережное и нежное к себе отношение беспочвенны. Она вызывает неодобрение, если обнаруживает слабость, и такое же неодобрение, если становится сильной. Она слишком деловита или недостаточно деловита, а в роли руководителя женщины просто несчастье. В крайнем случае ей простят успех, но, если она молода и красива, можно смело утверждать: восемь из десяти мужчин скажут, что успеху она обязана своим связям, она, прошу прощения, переспала с высокопоставленным лицом.
— Вам приходится нелегко, — сказал он, полный участия, взяв Франциску за руку, — вы изголодались по нежности… Вы коротко стрижете волосы, носите брюки, ругаетесь, оскорбляете мужчин, да, ты все это делаешь, а бедняга, который за тобой ухаживает, приходит в отчаяние, так как ты обсуждаешь с ним дела архитектурные вместо того, чтобы… в итоге вы затрачиваете огромное количество сил, а ночью простираете в темноте руки, тоскуя о рыцаре, по меньшей мере о рыцарском благородстве… Ты улыбаешься. Признайся, ты была по-настоящему счастлива, когда этот польский архитектор поцеловал тебе руку.
— Как очаровательно он это сделал! Но, во-первых, поляк был нашим гостем, во-вторых, он поцеловал руку мне, а не Гертруде, которая, бесспорно, также является женщиной, хотя она всего лишь секретарша.
— Женщиной? Да она чудовище. Зато первая, ее предшественница… — Язваук поднес к губам кончики пальцев.
Это был удар для Ландауера, когда она ушла, точнее, вынуждена была уйти, хлопнув дверью, уволилась в известной степени добровольно. Само увольнение было лишь документальным оформлением случившегося. Эту историю в бараке больше не вспоминали, теперь, после дюжины коктейлей и прохладительных напитков, Язваук ее выболтал — хотя бы уже потому, что она бросала тень на Шафхойтлина. Любовная связь, любовный треугольник — вообще дело обычное, но не с точки зрения святоши Шафхойтлина; он вмешался, потребовал объяснений, проводил беседы, сначала с глазу на глаз, потом в партийной группе (там речь шла уже не о беседе, а о том, чтобы держать ответ), и роман фрейлейн Менцель превратил в дело Менцель, в предмет дискуссии, в третий пункт повестки дня. Обвиняемая Менцель швырнула на пол эту повестку, правда вся в слезах, и, хлопнув дверью, покинула барак. На улице ее ожидал друг, человек, которого Шафхойтлин — и в каком тоне! — назвал ее любовником. Франциска кивнула, она представляла себе, каким он может быть резким. Последний акт этого морально-воспитательного спектакля и его действующих лиц Язваук описывал так, словно при этом присутствовал: каменный Шафхойтлин, Кёппель, задающий с улыбкой всезнайки вопросы медицинского характера (товарищ Менцель беременна, этого нельзя не заметить, несмотря на широкое, впрочем ею самою сшитое, платье), остальные серьезны и неразговорчивы, возмущен один Ковальский: альковные истории, рычит он, вместо обсуждения его проекта. Ландауер — усталый, ему тошно от всего происходящего, и безгласный — свое участие в дискуссии ограничил тем, что отвесил фрейлейн Менцель поклон и подал ей стул.
Таково тенденциозное изложение событий Язвауком: каменный Шафхойтлин в качестве отрицательного героя и фрейлейн Менцель, которую он, полностью владея собой, тихо, но неумолимо допрашивает, словно Джульетту, Гретхен, Клерхен, Луизу.
— Она, значит, хорошенькая, — сказала Франциска.
— Высокая, невероятно длинные ноги, волосы, как у тебя, каштановые, может быть, чуточку светлее, до плеч. Немного скованная манера держать себя — предвестие, знаток это видит, небрежной элегантности… К тому же шик, сама шила себе платья, а выглядела так, будто заказывала туалеты у мадам Шанель…
Он пустился в описание ее юбок и блузок, а Франциска в это время думала о Шафхойтлине и смутилась, заметив, что занята поисками доводов, оправдывающих его поведение в деле Менцель. Не Гретхен, а Мессалина, ее возлюбленный был тогда лишь последним в ряду мужчин, среди которых и Мориц… Но Язваук решительно запротестовал. Безусловно, порядочная девушка, недоступная, без жеманства и, пока не попалась в лапы этому художнику, невинная — следовательно, табу для него, Язваука: в конце концов, у него свой моральный кодекс, свои принципы добродетели, так сказать одиннадцатая заповедь, касательно замужних женщин и невинных девушек, он избегает этих чреватых взрывами похождений, могущих повлечь за собой трагедию или по меньшей мере серьезные осложнения с матерью или ревнивым супругом, и считает безответственным, более того, недостойным поведение художника — женатого человека! — по отношению к фрейлейн Менцель, сироте, произнес он с чувством, — сироте военного времени, отец погиб в штрафном батальоне, мать погибла во время бегства, замерзла в пути, насколько ему известно, и малютка выросла в монастыре (возможно, в обители сестер милосердия), где заставляют молиться утром, днем и вечером, а карманных денег не дают, даже на пару чулок. Шестнадцати лет она оттуда вырвалась, изучив стенографию и машинопись, приобрела самостоятельность, сдала за одиннадцатый и двенадцатый классы вечерней школы, потом
образцово
работала два года в управлении строительства у Ландауера — в пропитанном дымом воздухе, «образцово» Язваук произнес подчеркнуто, по слогам.
На фоне этого жизнеописания судивший ее Шафхойтлин выглядел особенно мрачной, почти дьявольской фигурой.
— Он ее доконал, — сказал Язваук, — своей ледяной холодностью, ты знаешь его манеру.
— Почему?
Он пожал плечами.
— При всем том он рекомендовал ее в партию.