Франциска Линкерханд

(Позднее, когда они любили друг друга и вспоминали прошлое, по кусочкам восстанавливая его, им удавалось создать картину лишь приблизительную, местами даже неузнаваемую, а еще позднее — они лежали в темноте и курили — он словно бы воочию увидел ту зиму, о которой она сейчас говорит, февраль сорок пятого, и этот залив, и лед, раскалывающийся от взрывов, и мальчика, два часа пробарахтавшегося в ледяной воде, — его вытащили, спасли для последнего служения родине и отправили домой в Берлин-Лихтенберг — он хоть и получил шок, но даже не простудился и был пригоден для решающей битвы «вервольфа», а также обучения стрельбе фауст-патронами и метанию бутылок с зажигательной смесью. Мальчик остался жив; многое забыл, многое отбросил, балласт воспоминаний, тот залив, например, и два часа в ледяной воде, равнодушно принял к сведению, что плавать он больше не может и — не испытывая, впрочем, чувства страха — цепенеет, погибает, идет ко дну, когда в бассейне или на озере не чувствует под ногами устилающих пол каменных плиток или песчаного дна.)

…Итак, поток беженцев, пересекающих Германию, деревня на севере, кулацкий двор, убежище в сарае, где хранится корм для скота, оскорбления, побои, тяжкий труд, сын хозяина, насилующий в сарае девочку-беженку (Гертруде еще не было двенадцати). Как уже сказано, история правдивая, но не подходящая для того, чтобы так, между прочим рассказывать ее равнодушному незнакомцу, подумала Франциска. И смущенно замолчала.

— Сожалею, — сказал шофер, — но отнюдь не собираюсь заниматься благотворительной деятельностью, которая увековечивает жалкое положение вещей вместо того, чтобы радикально его изменить. Не сомневаюсь в ваших прекрасных намерениях… дамы, вяжущие чулки для негритят, тоже хотят им добра.

Он остановился, так как остановилась Франциска.

— Того, что я от вас услышала, с меня предостаточно. Дама, занимающаяся благотворительностью… это уже чересчур… всю дорогу вы говорите мне гадости…

Он протянул ей измятую пачку сигарет.

— Курите?

— Не на улице.

Когда он зажег спичку, Франциска увидела его лицо вблизи, в последний раз, надеялась она. Не было никакого повода для следующих встреч (а разве бывает нужен повод?), и казалось излишним спрашивать его, почему он только что вмешался в драку, и тем не менее она спросила, хотела знать точно.

Почему? Он медлил с ответом, курил, его нерешительность выглядела наигранной. Желание проявить рыцарское благородство? Она попыталась задать этот вопрос в насмешливом тоне. Или на него нашел приступ жалости, милосердия, которому, значит, бывает подвержен и он?

— Нет, — сказал он. — Потому, что вы на меня так смотрели, будто этого ожидали… от меня.

В «Голубь мира» Франциска не ходила целую неделю. Однажды вечером через витрину своего консультационного пункта она увидела человека, бродившего по мокрой от дождя мостовой, засунув руки в карманы и высоко подняв плечи. Посетители вынуждены были повторить обращенные к ней вопросы (несмотря на дождливую погоду, пришло шесть или семь клиентов, и, к счастью, дел у нее было полно). Беседуя с двумя молодыми женщинами и набрасывая эскизы детских комнат, уголка для игр и спальной, она повернулась к окну спиной, чтобы не бросить против воли взгляд на улицу. Я, видимо, ошиблась, сказала она себе, но от этого ее беспокойство только усилилось.

В субботу днем, когда она возвращалась из магазина с тяжелой сумкой, набитой продуктами, он прошел в трех шагах от нее, погруженный в чтение газеты, среди шумной сутолоки предвыходного дня, в толпе спешащих домашних хозяек, мужчин с бутылками пива, детей и детских колясок, этих гондол на высоких колесиках, выстроившихся в ряд на солнечной стороне, как автомобили на стоянке, старых крестьянок, столпившихся в тесную кучку. Опираясь на свои велосипеды, они оживленно судачили на непонятном языке и прятали свои лысые головы под черными шерстяными платками или чепцами с похожими на крылья бантами, концы которых спускались чуть ли не до подола. Еще дюжину газет и иллюстрированных журналов он держал зажатыми под мышкой, некоторые были засунуты под пуловер (синий со стоячим воротничком, я хорошо помню, Бен, он был синий, береги его и никогда не выбрасывай). Случайно — позднее она назовет это счастливым стечением обстоятельств — ручка ее сумки оборвалась, хлеб, консервы, пакеты, грейпфруты посыпались из нее, покатились по мостовой, под ноги крестьянкам и водителю. Франциска нагнулась, но в это время у нее из рук выскользнула и разбилась бутылка молока. Из пакета с яйцами текла желтая жидкость.

— Не найдется ли у вас, кстати, и соли? — спросил шофер, собирая сложенной вдвое газетой осколки стекла и яичную скорлупу.

От смущения Франциска стала пунцовой, но почувствовала облегчение оттого, что он ничего больше не сказал, а быстро собрал ее пожитки и, обхватив сумку рукой, добродушно улыбнулся, словно знал: время от времени ее преследуют неудачи, и тогда у сумок обрываются ручки, падают на пол чашки, автомобили охотятся за ней с жадностью акул, а на готовый чертеж неизвестно почему вдруг опрокидывается флакон туши, от этих напастей она обычно приходила в полную растерянность.

Он поставил сумку на бетонный цоколь — скоро на нем перед полукружием усыпанных белыми цветами кустов будет сидеть бронзовая мать, на ее правом колене — бронзовый ребенок, а на левом, до блеска отполированном маленькими ягодицами, будут развлекаться малыши из детского садика — и шарил по карманам в поисках бечевки или куска проволоки. Франциска робко протестовала, на что он не обращал внимания. Она смотрела, как, он перочинным ножом обрезает нитки от оборвавшейся ручки. Посторонний, в эту минуту целиком занятый своей работой и меньше всего думающий о той, для которой он это делает. Более чужой, чем тот, которого она себе придумала. Ей были знакомы, даже хорошо, только его руки (до того как они когда-нибудь погладят ее лицо, обовьются вокруг ее шеи), маленькие твердые руки, синевато-черный ноготь на большом пальце правой, будто от удара молотком, и шрам почти во всю длину пальца, на безымянном пальце левой отсутствовала одна фаланга. Шофер, почувствовав ее взгляд, подогнул палец.

— Оставшаяся часть покоится на дне шахты, — сказал он, — в спешке я не мог найти ее, иначе сохранил бы на память.

— Или подарил, — сказала она. — Не обязательно ведь, чтобы это было ухо. А почему вы тогда так спешили?