Страница 84 из 124
— Конечно! Но вы дослушайте до конца. Кроме бичевания, детей избивают палками, заставляют стоять коленями на горохе многими часами. И всё это не за какое-либо преступление, а всего — навсего за неуспевание в обучении. А когда им успевать? Если они работают на полях приюта по десять часов, сидят в карцерах и возносят всенощные молитвы. Из-за подобного отношения дети бегут из ваших церковных приютов. А чтобы этого не произошло, ваши сотрудники лишают воспитанников обуви и теплой одежды. Из-за этого дети болеют и умирают. А вам и дела нет! Вы боретесь, чтобы не дай бог какой-нибудь иудей в парламент не пролез! Будь моя воля, я бы вас всех мучениками сделал! — и я с силой треснул кулаком по столу, отчего церковные иерархи испуганно отшатнулись от меня.
— Ты нам не угрожай, — как-то несмело заявил Колляндер.
— А то что? Отлучите меня от церкви? За то, что я всей душой болею за христианские души? Давайте, рискните. Я тогда всю информацию, содержащуюся в этой папке, обнародую, напечатав ряд статей. А там много чего есть. В вашей епархии тоже подобные случаи есть. Вот как пример — мать настоятельница приюта для девочек в Купиттаа превратила воспитательный дом в бордель.
— Это… Это ложь, — вскинулся Колляндер. — В моей епархии это невозможно.
— Вот, почитайте, — достал я очередную папку и положил перед епископом. — Здесь показания девушек после выпуска из приюта. А это — вам, — отдал я первую папку Николайштадскому епископу. — Почитайте, почитайте. Там кроме неоправданных наказаний есть и случаи мужеложества в отношении малолетних воспитанников.
— А у меня в епархии ничего подобного нет, — вдруг заявил мой братец Ахти.
— Конечно нет, брат. Потому что последний церковный приют на территории Улеаборгской губернии прекратил своё существование в 1910 году, когда указом сената он был трансформирован в приют-училище при станкостроительном заводе в Кеми. Который принадлежит нашей семейной корпорации. Тебе ли об этом не знать? Но советую посетить православный приют в Печенге. Там хоть и нет несовершеннолетних, но поступают жалобы на насильственное удержание послушниц местными священниками…
— Ну и чего вы от нас хотите, господин генерал-губернатор? — оторвавшись от предоставленной ему папки, поинтересовался Отто Иммануэль Колляндер, перебив мой разговор с Ахти.
— Давайте договариваться по-хорошему. Я передаю вам эти папки, вы проведёте расследования по всем случаям указанным в них. И если они подтверждаются, не судите сами, а передаёте виновников полиции. Все приюты переходят под юрисдикцию школьного совета. Господина Йонссона мы назначаем руководителем нового департамента социального воспитания. И, естественно, вы принимаете все мои изменения в вашей правке для конституции.
— Ох. Я согласен. Как был ты своенравным и упрямым в пять лет, так им и остался, — улыбнувшись, пожурил меня Колляндер.
'Есть лучше и хуже меня,
И много людей и богов,
И в каждом — метанье огня,
И в каждом — печаль облаков.
И каждый другого зажжет
И снова потушит костер,
И каждый печально вздохнет,
Взглянувши другому во взор…'
Процитировал я стихотворение, которое читал епископу в далёком 1897 году.
— Я помню этот стих, — кивнул тот мне. — Ты мне лучше вот что скажи, Матти. У нас ведь десять церковных приютов. И такие папочки у тебя есть на каждый? На каждую епархию?
— Именно так, ваше преосвященство.
— А отдай их мне. А я найду как ими распорядиться.
— Ничуть в этом не сомневаюсь, — согласился я с епископом и принялся извлекать из стола другие папки.