Иномирье

Перед глазами вдруг отчетливо, до щемящей боли в груди, всплыл Челябинск.

Обычный серый вечер, скрипучий снег под ботинками у подъезда, вечный смог от ЧМК на горизонте, который сейчас казался самым родным запахом на свете. Маршрутка номер шестьдесят шесть, вечно забитая уставшими людьми с завода. Теплая однушка, где на кухне шумит старый чайник, а в комнате тихо гудит системник с запущенным ютубом. Как же до одури захотелось просто оказаться там. Сидеть в растянутых трениках, пить чай из кружки со сколотым краем и ругаться на медленный интернет.

Но портал за мной захлопнулся намертво.

Если кто-то на той стороне и пробил эту дыру между мирами, обратный билет мне никто не выписал. Единственная ниточка, единственный призрачный шанс понять, что вообще происходит и как пробиться обратно домой — это висящий в цепях Валевский и странные механизмы Первых. Чтобы вернуться на Землю, сначала придется выжить здесь.

«Сэкономил, молодец. Пять баллов за оптимизацию бюджета, Артём. Теперь сиди на карнизе в одних подштанниках посреди трущобного ада и любуйся своим богатством».

Злость на собственную тупость отрезвила лучше любого ледяного душа. Я глубоко, сквозь зубы вдохнул затхлый воздух каверны и заставил себя подняться на ноги. Ошибки учтены. Патч первого дня накатан прямо на живую ткань.

Если в этих трущобах внизу есть хоть один барыга, способный продать ткань, сталь и алхимию — я спущу на экипировку последние медяки, но больше никогда не сунусь в подземелья с голым задом.

Спуск с карниза оказался отдельным испытанием для моих потрепанных ребер.

Прямой лестницы вниз не было — только полуразрушенная кладка сточного коллектора, по которой тонкими ручейками сочилась мутная, дурно пахнущая жижа. Я цеплялся пальцами за влажные выступы, молясь, чтобы подошвы стоптанных кроссовок не соскользнули со склизкого мха. Руку в перчатке Первых я старался беречь, сжимая камни лишь подушечками свободных пальцев. Одно неловкое движение — и полет с двадцатиметровой высоты на груду ржавого хлама завершил бы мою эпопею досрочно.

Спустя десять бесконечных минут ноги наконец коснулись вязкой жижи под ногами. Я спрыгнул на шаткий настил из полусгнивших деревянных досок.

Сточное Дно встретило меня тяжелым, густым запахом: смесь дешевой браги, жареных крысиных потрохов, сырой плесени и серы. Никаких улиц в привычном понимании здесь не существовало. Поселение походило на гигантскую колонию муравьев, слепивших свое жилище из мусора, падающего сверху. Хибары лепились друг к другу в два, а местами и в три яруса, подпирая исполинские колонны естественной каверны. Вместо фонарей горели плошки с вонючим топленым жиром да тлели закопченные бочки, вокруг которых грелись тени в отрепьях.

Я натянул остатки распоротой куртки так, чтобы прикрыть металлический блеск перчатки Разрушителя, и надвинул мокрый воротник повыше. Мой статус «чужака» фонил здесь, как открытый порт в незащищенной корпоративной сети: чистая кожа лица, странная обувь и взгляд человека, который только что выпал из цивилизации.

На меня тут же уставились десятки глаз из темных подворотен.

Над головами местных тускло мерцали системные маркеры. Уровни скакали от четвертого до двенадцатого: бродяги, беглые рудокопы, каторжники с выжженными клеймами на щеках. Взгляды были тяжелыми, оценивающими. Меня мгновенно взвешивали на предмет того, сколько с меня можно содрать перед тем, как перерезать горло. Единственное, что пока удерживало местных шакалов от прыжка — вид окровавленной куртки и тяжелый, загнанный оскал, с которым я озирался по сторонам.

Мне нужен был местный саппорт. Купец, скупщик краденого, знахарь — любой, у кого есть товар и базовый инстинкт самосохранения при виде покупателя с монетами.

Пройдя по главному скрипучему настилу мимо костра, где на вертеле шипела какая-то неопределимая тушка без шкуры, я приметил двухэтажную постройку, сколоченную из толстых брусьев, явно снятых с заброшенной шахтной крепи. Над кривым дверным проемом на цепи покачивался ржавый чугунный котел, в который кто-то воткнул треснувший граненый флакон.

Универсальная вывеска. Здесь либо травят, либо латают.

Я толкнул тяжелую дверь, обитую полосами сыромятной кожи. Внутри зазвенел тусклый медный колокольчик.

Помещение встретило меня сухим жаром жаровни и резким, бьющим в нос ароматом сушеной полыни, уксуса и нашатыря. Повсюду — на кривых полках, подвешенных к потолку балках, ящиках — громоздились пузатые склянки, связки бурых трав, полосы дубленой кожи, обрезки кольчужного плетения и ржавые наконечники стрел.

За массивным прилавком, сколоченным из цельного куска плахи, сидел коренастый карлик — точнее, низкорослый кряжистый мужик с перекошенным от ожога лицом и седой щетиной. В левом глазу у него торчала сложная оптическая лупа из нескольких медных линз.

Над его головой висел ровный желтый маркер:

Мастер Барган (Ур. 14). Травник / Барахольщик.

Отношение: Настороженное.

Барган даже не поднял головы от маленькой ступки, в которой растирал белесый порошок, но тяжелый арбалет, лежащий на полке прямо под его правой рукой, красноречиво смотрел наконечником болта в сторону двери.

— В долг не даю, падаль не скупаю, городскую стражу сдаю на вес по пять медяков за ухо, — проскрипел он дребезжащим, прокуренным голосом. — Если пришел сдохнуть — выйди в проход, не пачкай половицы.

Я сделал шаг вперед, стараясь не хромать, и вытащил из кармана один-единственный древний золотой фларвинг.

Тяжелая монета с глухим металлическим звоном ударилась о шершавую поверхность прилавка и легла прямо перед носом старика, тускло блеснув гранями чеканки в свете масляной лампы.

Ступка в руках Баргана замерла.

Линзы в его медном окуляре со щелчком провернулись, сфокусировавшись на древнем профиле императора. Старик медленно поднял тяжелый, цепкий взгляд на мои окровавленные лохмотья.

— Зелья восстановления, — четко, стараясь унять дрожь в голосе, произнес я. — Зелья концентрации маны. И глухой дорожный плащ из плотной вареной кожи с капюшоном. Прямо сейчас.

Барган не потянулся к золоту сразу. Опытный барахольщик на таком дне знал: быстрая жадность укорачивает жизнь быстрее яда. Он отложил пестик, щелкнул оправой окуляра, меняя кратность линз, и наклонился к монете.