Самурай и ивы

— Я отдал (продал) свою мать в Гериатрический хостел. Как я говорил, они использовали постояльцев для научных исследований, и предложили мне значительную сумму, чтобы я разрешил проводить такие исследования над моей матерью. Я дал разрешение. Они пообещали мне, что она, как и все остальные, будет получать всеобъемлющую заботу и всесторонне лечение, и не будет подопытным кроликом. И я думаю, директор сказал мне правду. В течение первого года я посещал Гериатрический хостел каждую неделю, а то и по два раза в неделю. В среду вечером и в воскресенье. Они работали над тем, чтобы изменить мамино понимание возраста, вернуть её в нормальное ощущение шестидесятилетней женщины, замедлить её старение до так называемого нормального порога. Хотя директор и не верил в действенность биохимического подхода, и мне казалось, что это хорошо. Никаких неапробированных депрессантов или галлюциногенов. Вместе этого они поместили мою мать в строго контролируемую обстановку, в комнату, где все процессы происходили медленно, но в точно предписанное время. Они поощряли введение в её жизнь японских мотивов — в декорацию её комнаты, в отбор материалов для её чтения. Каждый раз, как я приходил, я приносил с собой какой-нибудь бонсай. Если он оставался на несколько дней, сиделка выносила его на балкон за окном её комнаты, которое директор приказал закрывать шторой — её по-прежнему окружали только декорации. Было фальшивое окно, расположенное напротив занавешенного — головизор — по которому показывали голограммы японских садов в Сан-Франциско, и моя мать могла видеть, как по ним постоянно гуляли разные люди. Также она могла на коляске подъезжать к этому “окну” и опускать или поднимать штору на нём. Более того, они разрешили другим постояльцам хостела навещать её и рассказывать новости о жизни нашего Города и других Городских Ядер, но только они проверяли и ограничивали эти новости.

Первый месяц прошёл, но прогресса не было. Мало что принёс и второй, а на третий она стала делать попытки прогуляться, используя алюминиевую подвижную раму, которая стояла в её комнате с самого начала. Но это длилось совсем недолго. Директор по туннелю отправился в Ядро Вашингтона на конференцию. Пока его не было, кто-то предложил небольшую корректировку, перемешав пациентов. Мы думаем, что этот неудачный ход и привёл к ухудшению. Вначале ничего не случилось. Фактически мою мать перевели в комнату, почти такую же, как и раньше — с фальшивым окном, по которому показывали голограммы ботанических садов Сан-Франциско. И в остальном компоновка почти не отличалась от предыдущей комнаты. Но, хотя корректировка была произведена во время сна матери, она всё равно подействовала. Как сказал позднее директор, она оказала ключевое влияние, поскольку, если бы мать видела, как её перемещают, у неё не сформировалось бы такое сильное ощущение дезориентации.

— Случайное недомыслие, Басенджи. Программа не казалась плохой, и директор говорил разумно.

— Да, они не продумали. Но не это главное. Мои слова — а не обвинение. Можно я закончу.

— Продолжай. Только давай накроемся простынёй.

Кондиционирование воздуха шло непрерывно — был слышен еле уловимый гул работающего кондиционера. Они накрылись льняной простыней.

— Так что моей матери стало хуже. Когда я пришёл её навестить, мы сидели напротив друг друга и рассматривали один одного. У неё были язвы на ногах и руках от долгого лежания на кровати. Она расчёсывала свои язвы, и кожа становилась ещё хуже. Обслуживающий персонал оставлял язвы открытыми, чтобы они быстрее заживали. Я словно в наваждении рассматривал эти раны, будто пытался увидеть сквозь них кость голени или локтевой сустав. И её глаза — кожа под ними была красной и собралась в мешки. Квикег я боялся и ожидал, что в одно какое-нибудь воскресение её глаза из глазниц скатятся в эти мешки на щеках.

— Фу на тебя, — она отодвинулась от него с упрёком.

— Возвращайся обратно, — сказал он, и она опять придвинулась. — Я бы не признался и себе самому в том ужасе, который испытал тогда, да и сейчас не признаюсь в этом полностью. В следующий раз, когда я пришёл навещать её, мне пришлось представляться — я должен был рассказывать Кузуко Хадака Фаулер, своей матери, кем я для неё был. Это надо было сделать из-за её зрения, рассказал мне директор, а не из-за её памяти. Но после этого она спросила о моём отце, который по её мнению жил тогда со мной в Башенном Комплексе. А потом заговорила по-японски, а я не знал этого языка. Вновь перейдя на английский, она стала вспоминать, как тяжело было выжить во время взрыва атомной бомбы 6 августа 1945 года, хотя в то время ещё не родились даже её собственные родители. После того, как её здоровье вновь стало ухудшаться, это было ключом ко всему, что она говорила тогда. Она как-то стала мне рассказывать о фотографических образах людей, оставшихся на зданиях в Хиросиме, которые сгорели в пламени атомного взрыва. Может, она их и видела, когда была маленькой девочкой трёх-четырёх лет, я не знаю. Один или два таких образа ещё могли сохраниться к тому времени.

К концу первого года нахождения в хостеле она перестала рассказывать о чём-либо и просто сидела в своей коляске и кивала, либо спрашивала меня каждые десять минут, чаще всего, сколько сейчас времени. А это мне запрещено было ей говорить Я встречался с ней часто, но, в конце концов, резко сократил наши встречи. Посещения моей матери стали сказываться и на мне: у меня возникла депрессия.

Я не видел её недели три — какие-то повседневные дела отвлекли меня. И вот в среду вечером на лифте я подъехал с уровня улицы на уровень, на котором располагалась её палата в Гериатрическом хостеле. Когда я вошёл в холл, то я услышал, как пожилая женщина непрерывно говорила: “Пожалуйста, помогите мне”. Я увидел в конце коридора свою мать в коляске, и рядом с ней ничего ужасного не происходило. Она выглядела хорошо. Но она непрерывно просила кого-то подойти и помочь ей. Служители мыли пол в комнатах и коридоре, вокруг моей матери ходили другие пациенты, но все они были глухи к её просьбам “Пожалуйста” — возможно, они и в самом деле были глухими. Я поспешил к ней мимо других стариков на инвалидных колясках, и, когда она услышала, что я к ней подхожу, и поняла, что я не старик и не тот, кто за ней обычно ухаживает, она перестала просить о помощи, подняла прямо голову и стала кланяться и улыбаться.

“Здравствуйте”, — сказала она, — “здравствуйте”.

“Мама”, — сказал я, — “я твой сын, Саймон“.