Самурай и ивы

12. Саймон Хадака Фаулер

Квартира была пуста. Но он увидел на кухонном столе миску, в которой на дне лежали остатки хлопьев, и стакан с небольшим количеством сока. Рассматривая ветви ивы, он увидел над остатками завтрака часы, показывавшие 12.40. Они показывали точное время, так как всеобъемлющей сетью были соединены с Часами, которыми управлял компьютер, установленный в башне Нового Персикового Дерева. И что это значит? Он был разочарован тем, что Квикег не оказалось дома (это разочарование стало необычным ощущением для него, как он понял), но был немного доволен тем, что время для него не играло особой роли. Разочарование и удовлетворение противоречили друг другу, вызывая у него некое квази-умиротворение.

Поставь бонсай куда-нибудь, Саймон.

Продолжая держать растение, он осмотрелся. Куда поставить? На то место, где он будет смотреться лучше всего. Прекрасно. Но центральная комната их квартиры не подходила по многим параметрам. Возле его стула? У какой-нибудь стороны кухонного стола? Под гравюрами Роквелла? Ни одно из этих мест не годилось.

Ну что ж, было совершенно понятно, зачем он принёс иву на Девятый уровень — как ему, так и Квикег. Бонсай надо поставить так, чтобы они, обменявшись взглядами, недвусмысленно всё бы поняли.

Очень хорошо. Поэтому Саймон Хадака Фаулер отнёс горшок с растением в спальню Квикег (он впервые переступил через порог этой комнаты) и поставил его в футе от её кровати. Она бросила свою ночную рубашку, как он заметил, на подушку. Её присутствие, её аура ощущались в комнате как некие пикантные благовония, ещё не успевшие выветриться. Это было хорошо, так и должно было быть.

Но беспорядок на кровати плохо гармонировал с миниатюрным деревом, но так как он не мог прикоснуться к её ночной рубашке, он не мог прибрать постель. Тогда Басенджи передвинул деревцо к дальней стене спальни. Затем он сходил в свою комнату и принёс свёрнутый бамбуковый коврик и небольшой лист рисовой бумаги, также скрученный в трубку. Он подстелил бамбуковый коврик под блестящий горшок, в котором находилась ива, и прикрепил бумажный свиток к стене, наподобие той ленты, которую прикрепили Тай с Квикег к гравюрам. Он вышел и вновь вернулся. На этот раз он принёс и поставил на коврик рядом с бонсаем фигурку восточного воина, поднявшего меч.

Свиток, дерево, фигурка формировали тройственную конструкцию. Это хорошо. Это то, что и следовало сделать. В свитке было коротенькое стихотворение, которое он написал ещё будучи мальчиком:

Луна и гора

Пишут письма друг другу:

Это летят облака.

Отец критиковал его за то, что он напутал со слогами и написал о недоступных вещах — луна, гора, облака. Мать похвалила его, сказав, что всё хорошо. Он никогда не стремился что-то исправить в стихотворении.

Саймон Фаулер вернулся в свою спальню, снял брюки и тунику, и выполнил свой ежедневный набор физических упражнений, которые не сделал утром. Затем он принял спрей-душ, ощущая на стенках кабинки прохладные капли от предыдущего спрей-душа, который принимала Квикег. Они ещё удерживали запах её чистого тела.

Саймон оставил на кухонном столе свой обед. Он прекрасно знал привычки Квикег и понимал, что у него впереди в одиночестве целый день, а может и вечер. Всё хорошо. Его душа отдыхала. Небеса примут Саймона Хадаку Фаулера: луна, гора и облака. Впервые за одиннадцать лет ему показалось это совершенно неизбежным. Остались только требования совести и чести. После обеда он уселся за компьютер и начал писать свои статьи в Журнал Состояния.