Страница 16 из 23
11. Декламируя стихотворение
Квикег, проснувшись, была удивлена и разочарована тем, что Басенджи уже куда-то ушёл. Стоя за кухонным столом в своём пеньюаре, она ела из миски хлопья (чешуйки, напоминавшие раскрашенные ногти, превращавшиеся в мягкую пасту, когда она перемешивала их ложкой) и пила быстро растворимый апельсиновый сок. Она мурлыкала какую-то абракадабру и давила голой ногой воображаемые виноградины — мускатные виноградины. Её отец называл их мускатины. Этот сорт винограда иногда продают в магазине Дикси – съедобные яблочки в супермаркете на Четвёртом уровне. Парни на кассах и упаковщики, похоже, не знают, откуда его привозят — а он рос повсюду за Куполом, за пределы которого они давно уже не высовывают свой нос.
“Держу пари, что Басенджи мог бы выращивать его в магазине Кудзу”, — подумала она, — “если бы у него хватало для этого места. Но лишнего места у него нет.”
Она надела платье, натянула колготки телесного цвета. Что она собиралась делать? По магазинам ходить не планировала. Роквелл. Она села на стул Басенджи и стала рассматривать гравюры. Какой-то выступ кольнул её в спину.
— Ой.
Это оказался уголок старого потрёпанного блокнота, застрявшего между спинкой стула и мягким сиденьем. Квикег вытащила его и стала листать.
Господи, какие запачканные страницы. Басенджи писал таким крошечным почерком, что она еле разбирала написанное — словно этот блокнот был последней бумагой в мире, и Басенджи крайне экономно тратил её. Она с силой повернула страницы, и блокнот раскрылся ровно посередине. На раскрывшихся страницах почерк Басенджи оказался ещё плотнее, чем в остальных местах. Она прочла:
Бушидо есть путь воина. Но наш инстинктивный бушидо вытекает из нас самих. А многие из нас забыли, что вне Купола существует ужас, заставляющий нас находиться внутри его. В любом случае…
Этого было для неё вполне достаточно. Бушидо. Буу-ШИИ-доо. И что это такое? И некоторые другие слова на странице также показались ей забавными. Она стала листать назад, торопливо переворачивая страницы. Это был своего рода дневник, только не очень аккуратно заполняемый. Он начинался с 2039 года — то есть семь лет назад. Год или два вроде были пропущены. Она перестала листать, когда наткнулась на это:
ты дал мне иву
с любовным протестом.
но растение стало
не тем украшеньем,
а странным местом
женских мотивов;
Вау. Квикег прочитала это стихотворение вслух. Оно не было лучшим, но на этой странице блокнота явно выделялось. Оно было выразительным и было ей понятно. Квикег продекламировала другое:
и хотя я должен идти
сквозь сад, кисло глядя
на твоё повеленье
и моё волненье,
ива станет живой
и укажет мне — вор.
и что отняло те дни,
носимые мною как листья
Декламируя вторую строфу стихотворения, Квикег встала со стула и стала расхаживать по комнате. Она читала вслух, пока не дошла до слова “листья”, а затем остановилась. Одновременно она и замерла, что было неожиданно, так как её почти охватил поэтический экстаз. Дальше также шли две строфы, но Басенджи их жирно замарал — уверенными красными штрихами. Он так плотно их начертил, что она не смогла разобрать ни единого слова в этих строфах.
Она вернулась к началу стихотворения, активно жестикулируя рукой и расхаживая туда-сюда мимо каменной полки. Стихи были неплохие, или не очень плохие. Во всяком случае, читая их не в первый раз, она поняла, что они о том бонсае, который она хотела вчера купить. Ну, или о другом очень на него похожем.
В конце страницы Басенджи написал дату — зима 2041 — и два слова “Эдипова чушь”.
Квикег положила блокнот обратно на стул, засунув туда же, откуда она его вытащила. Ещё несколько минут она расхаживала, напевая разные вариации фразы “ты дал мне иву”. И куда Басенджи ушёл? Может, чтобы закрыть магазин на воскресенье. Во всяком случае, если бы он не ушёл, то сгорбился бы над своим дисплеем и барабанил свои статейки в Журнал Состояния. Вчера вечером была случайность, просто случайность.
Часы над кухонным столом показывали 11.10. Квикег вернулась в свою спальню и позвонила на квартиру Таю Костурко, проживавшему на более высоком уровне в этой же Башне.
Ей очень вежливо ответила его мать, а потом позвала Тая.
Квикег сказала ему:
— Жду тебя за ленчем в супермаркете Четвёртого уровня.
— Спать хочу, — пробурчал он.
— И сколько ты там вчера ещё оставался.
— Пока не закончилось. Было великолепно. Все так говорят.
— Но я есть хочу, Тайгер.
— И где, в супермаркете?
— В магазине Дикси-Яблочко.
—Ладно, через тридцать минут.
— До встречи.
Быстро-быстро она приняла душ-спрей, который не принимала перед сном. После этого надела летнее платье — оранжевое с жёлтым.
Возможно, у них есть в продуктовом отделе мускатины, которых доставили по океану из Востока или Мадагаскара (ха-ха), а может и из лесов Кудзу, куда по слухам, никто не осмеливается больше заходить. Если мускатины есть, она купит немного для своего отца. Прошло уже больше двух недель, как она посещала Бондвиль. Она возьмёт с собой Тая и познакомит со своей мамой …
Квикег вышла из квартиры за пятнадцать минут до субботней перемены работы, и поднялась на Четвёртый уровень ещё до того, как толпы запрудили коридоры.