Страница 42 из 82
Глава 12
Следующие несколько дней тянулись неимоверно долго. Небо затянуло серыми тучами, и с утра до вечера шёл мелкий противный дождик. Лишь несколько раз под вечер его будто на время выключали, и все дети с надеждой мечтали, что вот завтра можно уже будет нормально погулять, поиграть в футбол да и просто снять надоевшие всем куртки. Но надежды были напрасными — наутро небо снова затягивало серой пеленой, и всё начиналось сначала. По вечерам в клубе крутили кино, что хоть как-то скрашивало будни пионеров, изнывающих от безделья.
И вот наконец-то дождь закончился, как, впрочем, и смена в лагере. Именно сегодня был последний день второй смены, и физрук с ещё несколькими вожатыми готовил на поляне недалеко от стадиона прощальный пионерский костёр. Всё было сырое от несколько дней подряд лившего дождя, и мужики искренне переживали, что не получится просто так разжечь всю ту гору дров, что они натаскали из леса. Однако днём солнышко всё же немного подсушило дровишки, и уже вечером все отряды собрались на это традиционное пионерское мероприятие.
Повара из столовой притащили здоровенную кастрюлю с горячим чаем и пару столов оттуда же. На улице было зябко, и все с удовольствием подходили к столу, чтобы налить себе чаю в гранёные стаканы, стоявшие рядом.
Вокруг костра лежали брёвна — импровизированные скамейки, на которых разместились дети вместе с вожатыми. С другой стороны костра кто-то играл на гитаре, и детский хор голосов подпевал незатейливые слова песни.
Мы с Мишкой сидели и попивали чай, который он принёс и для меня тоже.
— Лёх, — спросил мой приятель, — ты на третью смену поедешь?
— Что-то нет у меня желания, — безразличным голосом произнёс я. — Не моё это, Мишка, ходить ежедневно строем в туалет, вставать каждое утро по команде и ещё много чего. Мечтаю я, знаешь, о чём? — спросил я его.
— О чём? — запыхтел Михаил и внимательно посмотрел на меня.
— О море, мой друг, о море. Представляешь, лежим мы с тобой на острове, тёплый белый песочек, вокруг пальмы, солнце, и красивые девушки приносят нам холодный лимонад и мороженое, сколько хочешь. И никаких тебе утренних подъёмов на зарядку и прочей ерунды. Просыпайся во сколько захочешь, ложись спать во сколько захочешь, и никто тебе не указ. Улавливаешь мысль?
— Так разве бывает? — пожал Мишка плечами.
— Бывает, мой друг, бывает, — тихо сказал я. — Только не в это время и не в этой жизни.
Появившаяся из темноты фигурка Инны приблизилась к нам и спросила, прервав наши с товарищем мечты:
— Что обсуждаете, мальчики? Не помешаю? — и, немного нас отодвинув друг от друга, уселась прямо между нами.
— Мечтаем, — тихо вздохнул я. — А у тебя то есть мечта? — спросил я её.
— Хочу дожить до того времени, когда в нашей стране построят коммунизм, и все люди будут счастливы, — отрапортовала она на одном дыхании.
Я хмыкнул:
— Как ты себе это представляешь?
И она выпалила какую-то пафосную чушь с поразительной уверенностью, нисколько не смущаясь. Голос её звучал торжественно, когда она произносила все эти заученные когда-то фразы о равенстве, братстве и светлом будущем, где все будут сыты и счастливы.
«Эх, девочка, — улыбнулся я своим мыслям, — знала бы ты, что такое невозможно с точки зрения человеческой психологии! Всегда среди равных найдётся тот, кто немного ровнее и хитрее», — впрочем, озвучивать я свои мысли не собирался — ни к чему это, да и, по правде говоря, опасно в это время.
— А ещё я хотела бы посмотреть, как будут жить люди через пятьдесят лет, — добавила Инна. — Хоть одним глазком бы…
— Я тоже, — задумчиво поддакнул Мишка, — книжку одну читал недавно, там на Англию напали марсиане на огромных треножниках. Они лучами всех сжигали и ещё ядовитым газом травили всё живое. Пушки против них были бессильны — и все подумали, что это конец. Но обычные микробы… их, всех этих марсиан, того, — и он провёл пальцем по горлу, скривив рожу. Мы дружно засмеялись — уж больно забавная гримаса у него получилась.
Так мы и сидели у костра, уместившись втроём на одном бревне — я, Инна и Мишка. Стемнело. Костёр, вокруг которого бегали и водили хороводы пионеры, завораживал. Я долго молчал, глядя на пламя, а потом просто не выдержал. Слишком много было на душе.
— Слушайте, — начал я тихо. — Я вам одну дикую тайну расскажу. Только вы не смейтесь и никому не болтайте. Поклянитесь.
Они переглянулись, кивнули. Мишка даже поднял руку, как на пионерской линейке.
— Представьте… книгу. Огромную, на весь мир. И в ней всё на свете: как сделать радио, как вылечить насморк, биографии всех писателей, все фильмы, все песни, карты любых городов… И представьте, что эту книгу может читать каждый человек на Земле. Сидит у себя дома и листает страницы.
— Это же как библиотека имени Ленина? — неуверенно спросила Инна.
— Точно! — вдруг оживился я. — И это ещё не всё. А теперь представьте, что к этой книге есть… почтовые открытки. Мгновенные. Написал другому человеку вопрос — и он через секунду уже отвечает. Даже если он в другом городе. Или… в другой стране.
Мишка аж подавился чаем, а его очки съехали на нос.
— Прямо как телеграф? — уточнил толстяк.
— Ну типа того, — махнул головой я.
— И ещё представьте… кино, которое раз в неделю показывают, ты сам можешь на экране в любой момент посмотреть или послушать песню любого артиста, и он будет петь для тебя одного. Или посмотреть документальный фильм, например, как делают машины на заводе в Америке. Или… тот же урок по физике, если что-то не понял.
— На каком экране? — сузила глаза Инна. — Как в телевизоре?
— Ну… ну, на похожем. Только плоском, как тетрадный лист, и его можно носить с собой. Или держать на ладони.
Воцарилось молчание. Мишка что-то бубнил про плоский телевизор, пытаясь представить его себе. Инна смотрела на меня пристально, как будто искала во мне признаки сумасшествия.
— И как же эта… штука называется? — наконец спросила она.
Я глубоко вздохнул. Сейчас будет самое сложное.
— Это называется… Сеть. Всемирная паутина. Или, проще, Интернет. Это как… невидимая паутина из проводов и радиоволн, которая опутала всю планету и соединила все книги, фильмы, фотографии и музыку в одно целое.
— И там все друг с другом говорят? — прошептал Мишка, но в его голосе слышалось недоверие.