Страница 30 из 35
Различия в целях
Рассмотрим подробнее значение, которое приобретают Здесь два фундаментальных понятия: «мораль» и «искусство». Мэрдок подчеркивает их идентичность и обосновывает свою мысль наличием присущей им общей черты: осознания художником реальности вокруг себя и, следовательно, преодоления эгоцентризма. Но тождественно ли отсутствие эгоизма альтруизму? По-видимому, нет. Проявление внимания и даже любви к какой-либо сущности вовне субъекта не связано с моралью в общепринятом смысле слова. Когда столяр мастерит хороший стул, когда каменщик возводит прямую стену, они не совершают морального действия, при том что должны хорошо знать объективные свойства дерева или цемента. Как говорил Оруэлл, сооружение самой замечательной стены не является похвальным, если она окружает концентрационный лагерь. За пределами человеческого общества моральных действий не существует; и к тому же нужно еще, чтобы они были благотворны именно для других, ибо известно множество случаев, когда осознание существования других и стремление к лучшему знанию о них объясняется единственно желанием их подчинить и эффективнее использовать. Как объясняет Эммануэль Левинас, моральное действие предполагает «признание преимущества другого перед собой»[37].
У разных видов искусства не одинаковые взаимоотношения с миром людей. Музыкальное творчество не требует никакого особенного внимания к человечеству, но основывается на подробном знании музыки как таковой. Таким образом, здесь требуется сделать дополнительное уточнение: сближение между искусством и моралью может осуществляться лишь тогда, когда материалом этого искусства являются человеческие существа, — под этот критерий попадает главным образом литература (поскольку сам ее посредник — язык — является феноменом, связанным исключительно с человеком), а также фигуративная живопись, в особенности та, которая имеет отношение к жизни людей.
Кроме вышеуказанных, существуют и другие различия. То, что мы называем «литературой», состоит из огромного числа произведений, написанных во имя самых разнообразных целей и ведущих к бесконечным возможностям опыта. Никакое определение, никакое описание по лекалам одного критерия не может охватить всего разнообразия текстов удовлетворительным образом. А Мэрдок пытается это сделать, при том что ей удается выявить черту литературы, которую мы интуитивно признаем как центральную. Можно тут же добавить, что это не всегда и не во всех традициях было так. Гипотеза, о которой идет речь, соответствует видению искусства, родившегося в эпоху Возрождения и укрепившегося на протяжении XVIII века. В наши дни его разделяет определенный тип авторов и читателей, но определенно не все. И ясно к тому же, что далеко не все произведения в равной степени отвечают критериям, сформулированным Мэрдок. Излагая ее позицию (дополненную иногда моими собственными размышлениями), я, как и она сама, вынужден предварять существительные «искусство», «литература», «художник» качественными прилагательными, такими, как «великий», «добрый», «истинный». Если мы хотим создать общую концепцию, нам придется исключить из области искусства определенные практики, которые обычно с ним связываются, или допустить, что некоторые произведения или виды произведений приближаются к идеалу больше, чем остальные. Я ограничусь здесь лишь тем, что укажу несколько важных разграничений.
Первое различие, которое необходимо отметить, касается целей творческой деятельности. Не все произведения созданы во имя любовного познания мира, не все художники разделяют пыл святого Юлиана Милостивого, готового возлечь рядом с прокаженным. До определенной эпохи, мы видели, подобное видение искусства показалось бы совершенно еретическим, поскольку искусство должно было предоставлять себя на службу морали, предписанной извне. Сегодня же для нас стало истинным практически противоположное: произведения, являющие собой покорную иллюстрацию какой-либо доктрины, едва заслуживают отнесения к художественным. Во всяком случае, они не могут претендовать на ранг «великого искусства»; мы определили бы их скорее как разновидность проповеди или пропаганды.
В самом деле, целью этих произведений является не узнать и представить истину о мире, но преподать урок. Урок может быть моральным по сути, но между этой моралью и той, что внутренне присуща художественному творчеству, — большая разница: в первом случае интерес к миру подчиняется чужому интересу (догмату); а мораль, навязанная извне, разрушает ту, что свойственна артистическому высказыванию как таковому. Любовь к реальному миру не играет в таком случае решающей роли. Произведение искусства, сведенное к иллюстрированию предустановленной идеи, не отвечает критерию познания истины и внимания к реальности еще и в другом смысле: читатель или зритель лишается свободы самостоятельного поиска смысла произведения. Мир сложен, великим произведением искусства можно назвать то, амбивалентность которого воссоздает эту сложность, а не втискивает ее в определенную догму. Однако в заключение нужно еще добавить, что совершенно ясное в теории не всегда таково на практике, и нередко совсем не просто бывает решить, к какой категории принадлежит то или иное конкретное произведение (например, фильмы Эйзенштейна).