Страница 25 из 35
Последнее заслуживающее упоминания звено в цепи выстраивания новой теории — не слишком прославленный автор Карл-Филипп Мориц, оказавшийся, однако, во многих отношениях пророком. В одном из первых своих сочинений «Понятие законченного в себе самом» (1785) он предпринимает попытку объединить все искусства, и выходит настоящий манифест. Мориц не ограничивается отказом от идеи, что искусство должно приносить пользу, а со всей решительностью отмежевывается от тех, кто, подобно Кастельветро или Корнелю, полагали, что назначение искусства — доставлять удовольствие. Такая цель тоже происходила бы извне. Чистое прекрасное, подобно чистой любви или же — опять-таки — Богу, находит свое оправдание в себе самом, а не в удовлетворении, которое получают люди, имеющие с ним дело (как творцы, так и все прочие). «Удовольствие от Прекрасного всегда должно стремиться к бескорыстной любви, если оно хочет быть истинным»[20]. Искусство не только не должно быть полезным, а отныне определяется именно отказом от какой бы то ни было пользы; оно есть нечто законченное в себе самом и не нуждается в обосновании. А прекрасное, в свою очередь, лежит в основе создания произведения искусства; отсутствие же у него внеположной цели Мориц компенсирует якобы содержащимся в нем «внутренним целеполаганием». Это значит, что каждый элемент произведения мы начинаем воспринимать как абсолютно необходимый в конструкции целого, «законченного в себе самом».
Иммануил Кант в «Критике способности суждения» (1790) ненадолго задерживается на описании произведений искусства как таковых. Он сосредотачивается, прежде всего, на нашем суждении о прекрасном, разбирается, является ли оно естественным или искусственным. В качестве примера он отсылает к образу цветов или декоративных рисунков вроде тех, что встречаются на обоях. Прежде всего, Канта интересует своего рода промежуточный статус этих суждений: они ни объективны, как суждения науки, ни чисто субъективны. Кант формулирует свою оригинальную теорию интерсубъективности. Но относительно характерных черт прекрасного, философ не говорит ничего нового, а излагает идеи, в течение всего века вводившиеся в оборот последователями Шефтсбери и Морица: в основе их — чистая христианская любовь или платоновское суверенное благо. Эстетический опыт по необходимости бескорыстен, он не подчиняется никаким требованиям, исходящим из понятий истинного или хорошего (в нем «нет концепции»), и, следовательно, он автономен. Произведение искусства не имеет цели, даже если его форма оставляет у нас впечатление ее наличия («внутреннее целеполагание» Морица). Идеи предшественников интегрированы в кантовскую теорию, и поэтому влияние их на эстетическую мысль и теорию искусств огромно.
Итак, новая теория приходит на смену старой, которую я назвал классической. Для противопоставления я буду называть ее «теорией нового времени». Ее воспримут первые теоретики романтизма — братья Шлегели, Новалис; через них она распространится в разных странах Европы, прежде всего в Англии и во Франции. Она пересечет Атлантику, где спустя некоторое время обретет особенно категоричное толкование под пером Эдгара Аллана По. Старое требование подчинять поэзию морали станет у него «слишком очевидно фальшивой ересью, чтобы ее можно было терпеть»; «ересью Дидактики», полным забвением того, что стихотворение должно оставаться своей собственной целью[21]. Хлесткая формула снова быстро пересечет океан и попадет во Францию, где интерпретатором и распространителем идей По станет Шарль Бодлер. Он, в свою очередь, будет говорить о «ереси преподавания» и утверждать, что единственной целью стихотворения является само стихотворение: «Поэзия под страхом гибели или упадка не может смешивать себя с наукой или с моралью»[22]. Наконец в конце XIX века Оскар Уайльд напишет в предисловии к «Портрету Дориана Грея»: «Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги, хорошо написанные и написанные плохо. Вот и все. [… ] Всякое искусство совершенно бесполезно»[23]. В рамках этой основной идеи будет высказываться множество других авторов. Можно сказать, что она остается преобладающей, несмотря на имеющиеся исключения.