Страница 36 из 65
Андрей уходит, оставляя меня в палате одну.
Тишина оглушает. Сердце стучит, как безумное, отдаваясь пульсацией в висках.
Хочется крушить всё вокруг и плакать. Плакать от осознания, что я причинила боль
тому, кто поддерживал меня всегда, кто ни разу не обидел, кто любил меня такой,
какая я есть.
Больно.
Так больно, что кажется, будто внутри всё разрывается на части. Чувствую себя
грязной, предательницей, хотя знаю — это решение было неизбежным.
Поднимаюсь с кровати, дрожащими руками хватаюсь за ручку двери. Хочу выбежать,
догнать его, сказать, что передумала…
Но успеваю лишь увидеть их спины. Андрея и Ильяны, уходящих к выходу, крепко
держащихся за руки.
Ладно.
Ильяне и правда будет лучше с Андреем. Он позаботится о нашей девочке. Будет любить
её так, как никто другой. Он — её надёжный тыл, её крепость.
Альберт появляется в моей палате уже через час. К этому времени я кое‑как собрала
самые необходимые вещи.
Руки дрожат, мысли путаются, но я заставляю себя действовать.
Взяв сумки, Альберт направляется в палату Максима, а я следую за ним, словно тень.
Перед самой дверью он останавливается и поворачивается ко мне.
— Ты точно уверена? — в его голосе звучит не просто вопрос, а последняя попытка
остановить меня.
— Не очень, но… — шепчу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в кожу.
— Олесь, пути назад не будет, — предупреждает он серьёзно, пристально глядя мне в
глаза.
— Знаю… — выдыхаю, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Мы можем вернуться? — его голос звучит почти умоляюще.
— Пойдём… Сейчас я ему нужнее, — отвечаю, делая первый шаг в неизвестность. — В конце
концов, может наконец поставлю точку во всем этом…
Толкаю дверь палаты. Внутри всё сжимается от ощущения того, что я предаю мужа, но я
выпрямляю спину, сглатываю ком в горле и делаю шаг вперёд.
Максим лежит на кровати. Бледный, но с озорной, радостной победой искринкой в глазах.
Увидев меня, он оживляется. Слегка приподнимается на кровати.
— Лисёнок? — зовет меня и от этого прозвища, тёплого, домашнего, запретного, по спине
пробегает дрожь.
Сжав пальцы в кулаки, прячу волнение за деловитой интонацией.
— Да, я с тобой теперь лежу, — отвечаю ему, вздохнув и оглядевшись по сторонам. —
Сейчас кровать привезут дополнительную.
Он морщится, будто я сказала что‑то нелепое.
— Зачем дополнительная? — с легким возмущением бросает. — Со мной ложись! Кровать‑то
огромная!
Качаю головой, стараясь не смотреть ему в глаза. Если загляну — пропаду. Знаю это
наверняка.
— Нет, — решительно подаю голос. — Мне нужна своя кровать. Мы оба больны, и сейчас
важнее комфорт каждого, чем прихоти.
Молчание. Всего секунда, но даже она звучит напряженно. Словно затишье перед бурей.
— Как скажешь, — неожидано отзывается он, и в его голосе сквозит лёгкая досада.
Указываю Альберту, куда положить мои вещи: сумку, халат, пачку книг, которые, скорее
всего, не открою. Все то, что утром мне принес Андрей.
Сама же медленно подхожу к кровати Максима. Остаюсь стоять в шаге от неё, будто между
нами невидимая черта, которую нельзя переступать.
Этот шаг может стать изменой. Не физической — душевной. Изменой мужу, клятвам, себе.
Держу дистанцию.
— Как себя чувствуешь? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Всё хорошо! Нормально! Завтра буду совсем огурцом, — бодро отвечает он, но я вижу,
как он морщится, когда пытается повернуться. — А ты? — И тут же рукой — той, что без
капельницы, — хлопает по краю кровати, приглашая сесть.
Невольно смотрю на это место.
Всего полшага и я окажусь рядом. Так близко, что смогу почувствовать его тепло,
уловить запах кожи, услышать биение сердца.
— Огурцом ты завтра не станешь, — говорю резко, почти грубо, чтобы отогнать
наваждение.
— Ну а что здесь лежать? Лучше дома… — вздыхает он, откидываясь на подушку. — Ты же
знаешь, я не люблю эти больнички.
— Я буду здесь лежать столько, сколько скажет доктор, — отвечаю твёрдо.
Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытается прочесть мысли. Потом
улыбается. Чуть криво, но по‑прежнему обезоруживающе.
— Ты конечно оставайся! — вспоминает, взглянув на мой воротник. — Тебе нужно прийти в
себя… а я? Что со мной станет?
Я не отвечаю. Вместо этого оборачиваюсь к Альберту, чтобы не смотреть на Максима,
чтобы не поддаваться этому странному, пугающему притяжению.
— Всё в порядке? — спрашиваю его.
— Ага, — отзывается Альберт, проверяя сумку. — Скоро привезут кровать, и я поеду.
Меня жена дома ждёт… Нужно еще по пути купить подгуз… — он замирает, взглянув на
Максима испугано.
— Тьфу, а не жена! — резко бросает Максим, с досадой ударяя ладонью по краю кровати.
— Хоть бы раз пришла эта твоя жена! Сестра ещё называется! Попади она в больницу — я
бы дежурил у её двери, а она…
Я невольно сжимаю пальцами край халата. Альберт рядом едва заметно переминается с
ноги на ногу, избегая смотреть на Максима.
Мы оба знаем, что сказать правду сейчас — всё равно что ударить его ещё раз, только
уже без наркоза.
— Максим, — начинаю я, прокашлившись, чтобы голос не дрогнул. Слова будто застревают
в горле, тяжёлые, как свинец. — Маша не может прийти.
Он резко поворачивает голову, брови сходятся к переносице:
— Почему это?
Я молчу. Альберт делает вид, что поправляет сумку на плече.
— Заболела, что ли? — в голосе Максима нарастает тревога.
Мы с Лапиным продолжаем молчать.
Тишина становится осязаемой. Густой, давящей, наполненной невысказанным.
— Что‑то серьёзное? — Максим напрягается, садится ровнее, несмотря на капельницу. —
Что с ней? Может, нужны врачи лучше? Лекарства или…
Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами. Нужно аккуратно подвести его к правде. Но
так, чтобы не обрушить мир в одно мгновение.
— Что ты последнее помнишь? Про Машу? — спрашиваю как можно мягче, стараясь не выдать
волнения.
Он замирает, взгляд становится рассеянным, будто он погружается в мутные воды памяти.
— Ох… — выдыхает наконец, проводя рукой по лицу. — Она ребёнка завести хотела… По