Страница 29 из 65
Понимающий холод и уют против жаркого огня, который наполняет тебя эмоциями.
Они как два полюса. Два совершенно разных мира. И к обоим меня тянет. Необъяснимо,
мучительно. К надёжности Андрея и к бурной искренности Максима.
Дверь палаты аккуратно приоткрывается. В проёме появляется Эстель. Бледная, с
глазами, полными невыплаканных слёз.
Что-то с Максимом?
Он…
Нет, с ним все хорошо!
— Можно? — шепчет она, будто боится нарушить хрупкую тишину.
— Заходи, — чуть приподнимаюсь на кровати, подтягивая одеяло повыше. — Пришла
уговаривать?
Она делает несколько шагов внутрь, останавливается у окна.
— Нет, — заговаривает тихо и подойдя ко мне, садится на край кровати. — Я тебя
понимаю. Я бы, наверное, также поступила.
Её голос дрожит, но она старается держать себя в руках. Вижу, как сжимаются и
разжимаются её пальцы, как она борется с желанием разрыдаться.
— Я просто не могу, — шепчу, опуская взгляд на свои руки. — Не могу притворяться. Не
могу играть роль, которой больше нет.
— Я всё прекрасно понимаю, — она касается моей руки. — Поэтому остановила маму, когда
она шла к тебе. Сказала, что это твоё решение и мы должны его уважать.
В её глазах — не укор, а искренняя поддержка. И от этого становится ещё тяжелее.
— Спасибо, — выдыхаю, чувствуя, как комок подступает к горлу.
Эстель уводит взгляд к окну и тихо продолжает, высказывая свою боль.
— Я зашла в палату, а он… он меня не помнит, — Эстель стирает выступившие слезы. —
Нет, он знает, что я Эстель, но… он не знает, кто я… Не знает, что я его сестренка.
Она замолкает, сглатывает.
Я вижу, как дрожит её подбородок.
— Даже так? — осторожно спрашиваю.
— Да, — восклицает и уже не стесняется плакать. — Попросил выйти, чтобы остался с
семьёй. Спрашивал, когда Маша придёт. Мама хотела сказать, но не смогла. Альберт и
вовсе бледный в углу, слова промолвить не может… А папа… папа даже заходить не
хочет. Впервые вижу папу таким. Он не просто потерянный. Он сломанный какой‑то.
Говорит, что не сможет смотреть на Максима, когда он узнает про Машу… — её голос
срывается.
Она закрывает лицо руками, плечи начинают вздрагивать.
— Ты прости, что всё это рассказываю, — виновато обращается ко мне, утерев слезы. —
Просто… он не помнит меня. Выгнал. Так обидно, хоть и знаю, что не его вина…
Подползаю ближе, обнимаю её за плечи. Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её
тело содрогается от беззвучных рыданий.
— Держись, — шепчу, гладя её по волосам. — Ты сильная. Ты справишься.
Через несколько минут она отстраняется, вытирает слёзы рукавом халата.
— Я ведь люблю его, Олеся. Он же для меня старший брат. Всегда обо мне заботился все
эти годы, а тут… не помнит… Чувствую себя брошенкой какой-то!
— Он тебя вспомнит, — твёрдо говорю я. — Ты же его младшая сестрёнка. Он не сможет
тебя забыть!
Эстель пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, болезненной.
— Как вспомнит — я его тресну! Чтобы больше не забывал меня!
Несмотря на тяжесть момента, я не могу сдержать слабой улыбки.
— Главное, чтобы опять от твоего удара не забыл.
— Не по голове бить буду, — уже чуть веселее отвечает она.
— Эстель? — голос Андрея со стороны двери раздаётся неожиданно, заставляя нас с
Эстель вздрогнуть.
Муж стоит с пакетом фруктов в руках. На его лице привычная сдержанная улыбка, но
глаза беспокойно бегают между мной и Эстель, словно пытаются разгадать невысказанные
мысли.
— Ты пришла уговорить Олесю? — спрашивает он, делая несколько шагов вглубь палаты.
Его взгляд задерживается на сжатых пальцах Эстель, на моём бледном лице, на смятом
одеяле.
Эстель мнётся и опускает глаза. Её пальцы нервно теребят край халата.
— Нет, — отвечает тихо, кивнув в мою сторону. — Просто… переждать время. Можно ведь с
вами посидеть немного?
Андрей подходит ближе, ставит фрукты на тумбочку. Достаёт два банана и протягивает по
одному нам с Эстель.
— Сиди, — кивает и, прокашлявшись, слегка напряжённо спрашивает: — Какие там
прогнозы? Память вернётся?
Его голос звучит ровно, но я замечаю, как побелели костяшки пальцев. Он старается не
показывать тревогу, но я‑то знаю — он переживает не меньше моего.
Эстель берёт банан, но не спешит откусить. Вертит его в руках, словно это какой‑то
сложный механизм, который нужно сначала изучить.
— Пока непонятно, — наконец отвечает она. — Завтра точнее узнаем. Нужно МРТ сделать,
потом психолог, невролог и ещё кто‑то посмотреть должен.
Она делает паузу, сглатывает. Я вижу, как подрагивают её ресницы — она борется с
желанием расплакаться. Переживает за брата… И правда его любит.
— Врачи какие‑то нужны? Помощь? — Андрей чуть наклоняется вперёд.
— Нет, — Эстель пытается улыбнуться. — Альберт всё организует. У него связи, он уже
договорился со всеми специалистами.
— Ладно. Но если нужно будет что‑то, я готов помочь. Ты знаешь, где меня найти.
— Всё хорошо будет. Не переживай! — Эстель наконец откусывает кусочек банана, словно
заставляя себя вернуться к реальности. — Ты лучше за женой ухаживай. Бедняжке
несколько дней в этой штуке на шее ходить! Я бы не смогла.
Она бросает на меня взгляд, полный сочувствия.
— Андрей, я за руль больше не сяду! — выпаливаю вдруг. — Точно не в ближайшие месяцы.
Слова звучат резче, чем я хотела, но это правда — та самая, от которой не убежать.
Воспоминания о том дне накатывают волной: визг тормозов, удар, тишина…
— Согласна на водителя? — Андрей не спорит, не пытается переубедить. Он просто
предлагает вариант — спокойный, взвешенный.
— Хорошо! Пусть будет водитель! Лишь бы не я за руль, — выдыхаю с облегчением.
— А водить я тебя сам начну. Через месяц где‑то. Когда окрепнешь, — решительно
заявляет он.
Вздыхаю, но соглашаюсь. Потому что понимаю — он прав. Потому что с Андреем будет
проще. Потому что он не станет давить, не станет кричать, если я ошибусь. Он просто
будет рядом.
Ненадолго мы остаёмся в палате все втроём. Вместе вновь и вновь обсуждаем аварию.
Но вскоре Эстель всё же уходит, и в палате становится тише. Муж просто обнимает меня,
обещая, что всё будет хорошо.