Страница 26 из 65
Глава 8
С трудом разлепляю глаза. В висках — пульсирующая, острая боль, пронзающая всё тело.
В голову словно бы гвозди забили. Шея не двигается. Даже маленькое движение отдаётся
жгучей волной, заставляющей скулить и стискивать зубы.
— Тихо‑тихо! — просит чей‑то знакомый голос, но отдалённый. Словно бы принадлежащий
человеку, стоящему вдалеке.
Чьи‑то тёплые, нежные руки касаются моего лба. Маленькие. Женские.
Девушка убирает прядь волос с моего лба.
— Где я? — хриплю, с трудом фокусируя взгляд на белом потолке.
Пытаюсь повернуть голову, чтобы взглянуть на девушку, стоящую рядом, но стоит лишь на
пару градусов повернуть — и с губ срывается болезненный всхлип. Тело словно бы
парализовало.
В голове всплывают последние воспоминания: вождение, инструктор уходит, Максим,
ссора, авария. Я ударяюсь головой о панель, а Максим… Боже! Он был не пристёгнут! Он
полетел… Божечки…
— Олеся, лежи! — голос девушки становится чётче, пробивается сквозь пелену ужаса и
боли.
— Эстель? — узнаю девушку. Вглядываюсь в её обеспокоенное лицо, которое теперь
нависает надо мной. — Это ты?
— Я! Я! — подтверждает она. — Ты в порядке?
— Голова болит, — выдавливаю, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло.
В глазах периодически темнеет, словно в моей голове перебои с электростанцией.
— У тебя лёгкое сотрясение и что‑то там в шее, — торопливо объясняет она, описывая
то, что случилось со мной. — Ремень тебя спас… Правда, синяк у тебя на плече мощный
от него.
— Синяк? — повторяю. Но я жива — и уже хорошо. И волнует меня сейчас совершенно
другое.
— Ага… — кивает она.
— Максим… — имя бывшего срывается с моих губ почти шёпотом. Несмотря на злость по
отношению к нему, я безумно волнуюсь. — …Он?
Эстель замолкает. Её пальцы на моём лбу замирают. В глазах — что‑то неуловимое: смесь
жалости и… вины? Она медленно опускает взгляд, и этого молчания хватает, чтобы
внутри всё оборвалось.
— Он хорошенько в стекло въехал. Разбил его, — голос Эстель дрожит и я понимаю, что
за ее слова кроется что-то больше, чем просто “въехал”.
— Но он же в порядке? — повторяю, тяжело сглотнув. — Жив?
Только бы он был жив!
Только бы…
— Мама с ним. Только одному разрешили зайти, — отвечает она, найдя мою руку и сжав. —
Я к тебе пришла, чтобы не была одна, пока Андрей едет.
— Эстель, он же будет жить?.. — мой голос звучит тонко. Почти еле слышно.
Страшно.
Страшно так, что хочется заснуть и не просыпаться.
— Да, — девушка отводит взгляд, продолжая что-то скрывать. — Но… тебя домой отпустят,
а его, скорее всего, нет.
— Все настолько плохо? — спрашиваю, а внутри все уже разрушается. Рассыпается на
мелкие осколки, которые режут меня и делают еще больнее.
Так и знала, что не стоило идти на права учится.
Не успела даже права получить, а уже человека покалечила.
— Он еще не пришел в себя и… он в реанимации, — тяжело и нехотя признается Эстель. В
ее глазах смесь радости и страха, от которых мне становится еще хуже.
Реанимация… Божечки…
— Я…
— Все будет хорошо! — торопливо добавляет Эстель, рукой касаясь моей щеки и вытерев
слезы, которые я даже не почувствовала. — В любом случае никаких обвинении мы не
предьявим! Инструктор рассказал как все было… Альберт ремонт машины уже оплатил. Так
что не переживай! Все живы! Но… но пока твои занятия отменяются.
— Божечки! Помоги подняться! — пытаюсь приподняться, чтобы сесть, но тело меня не
случается.
— Нельзя! — Эстель прижимает меня к подушке.
Вроде мелкая, а сил так много.
Или это я так ослабела?
— Я хочу поговорить с Ольгой! — восклицаю. — Я не хотела! Он сел ко мне в машину и… Я
должна!
— Тише! Тише!
— Эстель… — мое горло сжимается от страха и истерики.
— Не вставай!
— Я должна! — трудом приподнимаюсь, цепляясь за край кровати.
Каждое движение отдаётся в голове новой волной боли, но я не обращаю внимания. Всё,
что имеет значение сейчас — узнать, как он. Увидеть его. Убедиться, что он дышит.
Эстель смотрит на меня долго, будто взвешивая что‑то в уме. Потом кивает, сдаваясь:
— Хорошо. Но только в инвалидном кресле. Я довезу тебя, но дальше… И воротник не
снимай! — указывает на фиксатор на моей шее.
Она подкатывает кресло к кровати и помогает мне перебраться.
Каждое движение как испытание. Тело не слушается, голова кружится, перед глазами
мелькают тёмные пятна. Но я стискиваю зубы, цепляюсь за подлокотники, заставляя себя
не упасть.
Эстель катит меня по клинике. Колёса тихо шуршат по линолеуму, мимо проплывают белые
стены, двери с табличками, силуэты медперсонала. Всё кажется чужим, нереальным. Не
вижу ничего… кроме таблички “Реанимация”
А если он не выживет? А если…
Нет, все будет хорошо!
Это же Максим! Он и не такие передряги переживал!
Все будет хорошо!
Но почему я тогда так переживаю?
Оставив меня в коридоре по моей же просьбе, Лапина присоединяется к семье, чтобы
узнать новости и сообщить их мне.
Мысленно молюсь о том, чтобы всё обошлось. Чтобы я не оказалась виновной в чьей‑то
смерти и инвалидности. А особенно… в случае с Максом. И так за него переживаю.
— Ну что там? — вскакиваю со скамейки, как только Эстель выходит из палаты. Бросаюсь
к ней, чувствуя волнение и переживания.
— Всё плохо… — мрачно тянет сестра человека, которого я чуть не убила. — Он
хорошенько ударился головой.
— Но… Но всё будет ведь хорошо? Он не умрёт? — взволнованно уточняю.
— Тьфу на тебя! Не умрёт, конечно же! — восклицает она. — Но… у него сотрясение…
Замолкаю. Боюсь спросить лишнего — того, из‑за чего Эстель решит, что я излишне
переживаю за того, кого не стоит. У меня есть муж. Я его люблю. Мне нельзя так
переживать… за бывшего.
— Вы будете писать заявление? — спрашиваю её, чтобы отвлечься. Знаю, что Эстель так
со мной не поступит, но её родители могут. — Он сам подсел ко мне, Эстель! Его не
должно было там быть! Он инструктора выгнал из машины и сам сел! Мы ругаться стали,
и… Я же не умею водить! Не справилась с управлением и…
— Я поговорю с родителями, — сразу же понимает мой страх. — Мы не будем выдвигать