Страница 25 из 58
— Встречу в парке? Я? Да вы что! — Жерардина вскочила, чуть не выбив у меня из руки чай. Филби осуждающе гавкнул.
— В кармане потерпевшего была найдена записка от вас. Начеркана на куске салфетки. «Увидимся в парке. Жерардина».
— А…э… — замычала Новес. И забегала по комнате. Мы с Филби с интересом следили за ее маршрутом, хаотичным как путь хомячка.
Я поняла, что сам факт наличия записки ей известен. Иначе она бы начала кричать, что наверняка там чужой почерк. А тут вон как воспламенилась, но не доказывает что ее подставили.
— Не писала я ничего Хомеру, — сказала она с неохотой, остановившись посреди комнаты.
— То есть, записка не ваша?
— Я ее не видела, чтобы такое утверждать, — ответила Жерардина уже спокойнее.
И тут я пошла ва-банк.
— Мы сейчас это и проверим, — сообщила я, доставая из сумки ее самопрезентацию и записку в прозрачном пакетике.
Выложив все это добро на стол, я подождала, когда Новес приблизится.
— Да, почерк одинаковый, — кивнула я, — если, конечно, автор этого проекта — вы.
Мельком глянув на план развития отдела, Жерардина подтвердила:
— Да, это я писала. Настроение — это очень важно.
Тут я не могла с ней не согласиться.
— А почерк Хомера вы знаете? — спросила я. — Он же наверняка за то время пока был вашим руководителям, что-нибудь подписывал.
— Конечно, — согласилась Новес.
И я показала ей проект, автором которого значился Григор.
— Да, это он писал, — выдала Жерардина через некоторое время, придирчиво разглядев несколько страниц, перелистывала, вчитывалась.
— Даже странно, какой он на самом деле умник.
Вот подозрительно это, как ни крути! Тогда я вытащила последний проект.
— А кто автор этого труда? — я раскрыла папку на середине.
— Похоже на почерк Матиаса, — пожала плечами Новес, — но я с ним переписку не вела, если честно. Конечно, просматриваю иногда документы коллег и общие дела бывают. Так что да, это писал Колер. Видно, что очень старался и буквы выводил. Но эти вот его хвостики непричесанные все равно вылезают.
Я глянула, куда она пальцем ткнула. Мне не казалось это «хвостиком», скорее, завитушка. Но не как девичья кудряшка, а довольно изящная петля.
У меня не получилось сдержать вздох разочарования. Все же мысли у Матиаса не такие великолепные, как его внешний вид.
— Так что насчет записки? — напомнила я.
— Это моё, да, — с неохотой призналась Жерардина, — но для другого человека. И гораздо раньше написано.
— И для кого же?
— Это личное! — запротестовала красотка.
— Личное, да? А вы знаете, что находитесь в числе официальных подозреваемых?
— В чем? — испугалась Жерардина.
— А в том самом, — я зловеще ухмыльнулась, — в убийстве Григора Хомера. Поскольку сами хотели занять его место.
— Да что вы говорите такое! — возмутилась Новес. — Я умею проигрывать.
— Тогда, возможно, у вас был другой мотив.
Я вспомнила, как смотрят змеи. Немигающим, холодным взглядом. И очень терпеливым. Вот так же я сейчас уставилась на подозреваемую.
— Кому адресована записка, Жерардина?
— Одному человеку, который не имеет отношения к этому делу, — Новес судорожно дернулась.
— А книгу вы тоже ему дарили? — вынула я козырь из рукава. Пока словесный, потому что материальное подкрепление лежало дома у Бренды Холмс.
— Книгу? — она попятилась от меня.
— Самому мужественному котику в память о нашей поездке, — процитировала я, почти не задумываясь. Кажется, это тоже способность Бренды, столько всего держать в голове.
Жерардина побледнела и начала хватать ртом воздух.
— Я не знала, что эта книга у него, — тихо призналась она, с трудом связывая свои вздохи в слова.
— Так у вас был роман с Григором Хомером? — приперла я ее последним аргументом. — Вы с ним поругались и убили его!
— Нет! Все не так! — сопротивлялась Новес. Губы ее затряслись и я побоялась, что ее придется возвращать в лечебницу с нервным потрясением.
— Не имела я любовной связи с Хомером, вы что! — она даже обиделась на мое утверждение и заговорила официальным языком.
— Но он откуда-то достал эти вот… свидетельства. И шантажировал меня ими.
— Денег требовал что-ли? — ужаснулась я. Личность жертвы становилась все более гнусной.
— Нет. Он велел мне написать провальную работу, чтобы Руис Шеллест не рассматривал мою кандидатуру всерьез. Иначе обнародует все мои любовные записки и прочее.
— Все же этот проект не в полной мере…э-э-э… отразил ваш потенциал? — удивилась я.
— Нет, конечно, — она опять обиделась, — я убрала оттуда две главы с конкретными предложениями по развитию и планированию.
— А почему вы не хотели обнародовать вашу любовную связь? — насторожилась я. — Зачем идти на такие жертвы?
— У меня как раз в то время появился мужчина, — всхлипнула Жерардина, — и мне не хотелось, чтобы именно в такой момент всплывали эти… ошибки прошлого. А сейчас все завершилось. Мы как раз поругались. И я вот…
Так, понятно, откуда у дамочки столько стресса. Сердечные переживания.
— И что, эта связь была такой уж ошибочной? — гнула я свою линию.
— Тот человек был женат. И я этим не горжусь. Но правда, не могу открыть его имя. Даже Хомер, думаю, не знал, кто это. Это давно уже в прошлом. Не нужно ворошить старое.
— Но как же все это оказалось у Хомера, если он не знал, кто ваш бывший возлюбленный?
Голова кругом уже от этой «Санта-Барбары», честное слово!
— Сказал, что у него свои каналы.
Дело становится еще более запутанным.
— Жерардина Новес, — строго сказала я, — завтра вы явитесь в управление и распишетесь в протоколе под вашими показаниями.
— А все, что я тут сообщила, оно может считаться официальными показаниями? — вскинулась подозреваемая.
Еще бы спросила: «А вы точно следователь?»
— Может, — веско кивнула я, — все, сказанное в присутствии детектива и его служебного пса, является показаниями! Итак, я вас жду! Идем, Филби!
— А мне не опасно оставаться тут сейчас? — тормознул нас у двери испуганный голосок.
— Конечно, нет. Матиас Колер — такой же подозреваемый как и вы. Мне кажется, у вас даже мотив лучше, чем у него. За такое бы я и сама пристукнула. И потом, если и правда за вами кто-то следит, сейчас он видит, что вас уже бесполезно устранять. Ведь я все что мне надо наверняка узнала.
Жерардина растерянно согласилась. Мне кажется, когда я хвалила ее мотив, у нее на лице появилось что-то вроде гордости.