Страница 20 из 77
Он медленно накинул на плечи меховую куртку и подошёл ко мне. Я в это время расстегнул куртку и приготовился поздороваться с майором.
— Чего тебе? Я — Казарин.
— А я Михайлов. Явился для дальнейшего прохождения службы.
Казарин медленно опустил голову и пожал мне руку.
После этого он поднял на меня тяжёлый, лишённый всякого энтузиазма взгляд. Его глаза скользнули по моим петлицам, затем остановились на Золотой Звезде. На мгновение во взгляде мелькнула какая-то странная эмоция. Как будто ему тоскливо от моего появления.
— Ладно тебе, Михайлов. Будем дружить, — сухо произнёс Антон Иванович, протягивая руку за моей лётной книжкой и удостоверением.
Он присел на своё место и начал листать.
— Значит, Герой Советского Союза… Ну-ну.
У самого же Казарина из наград были два ордена Красной Звезды. Вполне себе неплохо.
Антон Иванович захлопнул книжку и небрежно откинул её на край стола.
— Вообще-то, это документ, товарищ майор, — сделал я Казарину замечание.
— Документ, конечно. Ладно, не злись. Сегодня отдыхай. Разрешаю выпить, если что-то есть. Потом возможности не будет.
— Я бы хотел с личным составом эскадрильи познакомиться. Чем быстрее, тем лучше будем понимать друг друга, — сказал я.
Казарин медленно подошёл ко мне и… приложил тыльную сторону ладони к моему лбу.
— Вроде негорячий. Температуры нет у тебя?
— Нет. А что?
Антон Иванович прицокнул языком и надел шапку на голову.
— Раз хочешь сразу познакомиться, давай пошли. Главное сохраняй спокойствие.
Казарин снял трубку с телефона и дал команду построиться всем в расположении через дежурного.
После этого мы вышли из барака и пошли в сторону соседней такой же постройки. По пути Казарин продолжил вводить в курс дела.
— Принимать вам, старший лейтенант, первую эскадрилью нашей особой группы. Техника пока ещё поступает тяжело. Заводские бригады здесь же, на морозе, доводят ваши новые Ла-5. Машина в управлении почти как Як. Но пока есть болячки. Так что работы предстоит по горло.
— Ясно. Когда будет теоретическая часть переучивания? — спросил я, стараясь не реагировать на холодный тон моего командира полка.
Казарин скривился, словно от зубной боли, и достал из кармана мятую папиросу.
— Переучивание… Завтра сумасшедший дом начнётся с этим переучиванием. Будьте готовы.
Мы с Казариным шли по узкой, пробитой в глубоком снегу тропе. Майор молчал, хмуро пряча подбородок в воротник. Впереди показался длинный приземистый барак, крыша которого была укрыта снегом, а из трубы валил густой белый дым.
Казарин с силой толкнул тяжёлую, обитую войлоком дверь, и мы шагнули в тамбур, а затем внутрь жилого помещения. После мороза в бараке было душно и на удивление жарко. В лицо ударил совершенно непривычный для фронтовой казармы запах: вместо въевшегося застарелого пота, ружейного масла и дешёвой махорки здесь пахло хвоей, чисто выстиранным бельём, дровяным дымом и едва уловимым ароматом… земляничного мыла.
Вдоль бревенчатых стен тянулись ряды грубо сколоченных двухъярусных нар. На натянутых верёвках аккуратно сушились шерстяные носки и подворотнички, а у раскалённой докрасна печки ровными рядами выстроились подшитые валенки. Везде царил идеальный, почти режущий глаз армейский порядок.
Я сделал шаг из-за спины майора и замер. Дыхание перехватило, а в голове словно лопнула струна. Внутри всё похолодело от осознания…«звездеца»!
— Что Михайлов, тебе тоже говорили, что будет особая группа? — спросил у меня Казарин.
— Ага! А ещё указание с самого верха, — проговорил я.
На центральном проходе рядом с кроватями выстроился ровный строй наших подчинённых. Антон Иванович и я вышли перед ними на середину, чтобы поприветствовать.
— Становись! Равняйсь, смирно! Здравствуйте, товарищи! — скомандовал Казарин.
Никаких суровых фронтовиков с обветренными лицами. Никаких желторотых пацанов-курсантов из училищ. Вдоль узкого прохода, вытянувшись по стойке «смирно», стоял длинный строй… молодых девушек.
— Здрасьте, товарищ командир! — хором ответил все.