Страница 60 из 128
Глава 2. Зеркало треснуло
Вино было терпким, с горьковатым привкусом, который остаётся на языке даже после того, как сделал последний глоток. Мы сидели в гостиной — той самой, с высокими потолками и старыми зеркалами в резных рамах, которые достались вилле от какого-то разорившегося маркиза. Марко рассказывал о реставрации во Флоренции, о том, как восстанавливал фрески в церкви Сан-Лоренцо, о запахе старых красок и терпентина. Я слушала, кивала, делала вид, что меня интересует история искусств, но на самом деле всё моё внимание было приковано к его рукам. К тому, как они обхватывают бокал. Как указательный палец гладит край стекла. Как тыльная сторона ладони касается столешницы, когда он тянется за бутылкой.
Я чувствовала себя подростком, который не может оторвать взгляд от учителя физкультуры. Это было унизительно. И одновременно — пьянило сильнее вина.
— Ты смотришь на мои руки уже полчаса, — заметил он, отставляя бокал. В его голосе не было насмешки, только констатация факта. — О чём ты думаешь?
— О том, как ты ими вчера… — я запнулась, потому что сказать «трахал меня на кухне» вслух было почему-то труднее, чем сделать это.
— Вот об этом? — он поднял правую руку, согнул пальцы, и я снова вспомнила, как они скользили по моему бедру, сжимали ягодицу, входили внутрь, когда он хотел растянуть удовольствие. Жар снова полыхнул между ног, и я машинально сжала бёдра.
— Перестань, — выдохнула я.
— Перестать что? — он улыбнулся и медленно, не торопясь, расстегнул пуговицу на своих джинсах. Звук молнии показался мне оглушительным в тишине комнаты. — Смотреть? Думать? Хотеть?
— Дразнить.
— Я не дразню, — он встал, подошёл ко мне, взял мой пустой бокал и поставил на подоконник. — Я жду, когда ты сама сделаешь следующий шаг.
Вот это было в нём самым невыносимым — эта спокойная уверенность, что я приду. Что я не смогу уйти. Что моё тело уже выбрало, даже если голова ещё сомневается.
Я встала. Подошла к нему. Расстегнула оставшиеся пуговицы на своей блузке — медленно, глядя ему в глаза. Он не торопил, не касался. Просто смотрел, как оголяется моя грудь, как соски затвердевают от прохладного воздуха и его взгляда. Потом я взяла его руку и прижала к своей груди — прямо к сердцу, которое колотилось, как бешеное.
— Чувствуешь? — спросила я шёпотом.
— Да, — он провёл большим пальцем по соску, и я выгнулась.
— Это из-за тебя.
— Знаю.
Он развернул меня спиной к себе и мягко, но настойчиво подтолкнул вперёд — туда, где висело старинное зеркало в дубовой раме. Я видела в нём своё отражение: растрёпанную, с горящими щеками, с блузкой, которая сползла с плеч. И его — темноволосого, с острыми скулами, с руками, которые уже стягивали с меня юбку.
— Смотри, — шепнул он мне в ухо. — Смотри, какая ты.
Я смотрела. Видела, как его пальцы скользят по моему животу, опускаются ниже, находят резинку трусов. Как он тянет их вниз, и я помогаю, переступаю через них одной ногой, потом другой. Как мои бёдра раздвигаются сами собой, когда он проводит членом по ягодицам, потом ниже, по влажной ложбинке, которая уже блестит от смазки.
— Ты даже не представляешь, — голос у него сел, стал хриплым, почти злым, — как я хотел этого с первой секунды, как увидел тебя на пороге.
— Тогда почему ждал? — спросила я, глядя на его отражение.
— Потому что ты должна была захотеть сама.
И он вошёл.
Медленно. Глубоко. Так, что я ощутила каждый миллиметр, каждую вену на его стволе. Мои пальцы вцепились в край дубовой рамы. В зеркале я видела своё лицо — красное, мокрое, с приоткрытым ртом. Видела его лицо — сосредоточенное, почти страдальческое, с каплями пота на лбу. Видела то место, где наши тела соединялись, где его член исчезал во мне и появлялся снова, блестящий от моей влаги.
— Боже… — выдохнула я.
— Не бог, — поправил он, ускоряясь. — Только я.
Влажные хлопки —
шлёп, шлёп, шлёп
— разносились по гостиной, смешиваясь с нашим дыханием и далёким шумом прибоя. Моя смазка текла по внутренней стороне бедра, капала на паркет, оставляя маленькие блестящие лужицы. Я чувствовала, как его яйца бьются о мою промежность при каждом толчке, как его пальцы впиваются в мои бёдра, наверняка оставляя синяки.
— Громче, — потребовал он, и в его голосе было что-то первобытное, не терпящее возражений.
Я застонала — громко, как никогда в жизни. Звук вырвался откуда-то из глубины, из того места, где десять лет назад умерла моя способность чувствовать. И вот теперь она воскресла, и это было страшно, и прекрасно, и совершенно неконтролируемо.
— Ещё, — попросила я, сама не веря, что это говорю.
Он входил всё глубже, почти жестоко, и каждый толчок отдавался в моём позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Я чувствовала, как приближается оргазм — не постепенно, как обычно, а лавинообразно, сметая всё на своём пути. Сжатие внутри стало почти болезненным, я слышала, как влажно чавкает, когда он выходит, и как шлёпает, когда входит снова.
И в этот момент я услышала свист. Короткий, пронзительный, из соседней комнаты. Кьяра. Она, чёрт возьми, свистела, как болельщик на стадионе.
— Не обращай внимания, — прошептал Марко мне в затылок, но его толчок стал резче, злее. — Смотри на себя.
Я смотрела. Видела женщину, которую не узнавала. Растрёпанную, раскрасневшуюся, с открытым ртом и затуманенными глазами. Её грудь тряслась при каждом толчке, её пальцы побелели, вцепившись в деревянную раму, её ноги дрожали. Это была я. И впервые за долгое время мне не было стыдно.
Оргазм накрыл меня внезапно, как штормовая волна. Я кончила с хриплым криком — не стоном даже, а каким-то звериным рёвом, который, наверное, было слышно на пляже. Внутри всё сжалось, запульсировало, и я почувствовала, как моя смазка хлынула обильнее, заливая его член, мои бёдра, паркет под ногами.
И в тот же миг зеркало не выдержало.
Трещина побежала от правого верхнего угла к левому нижнему, как молния в грозовом небе. Стекло жалобно скрипнуло, и маленький осколок упал на пол, звякнув о паркет. Марко замер внутри меня. Мы оба смотрели на трещину, на искажённые отражения — моё красное лицо, разбитое на две половины, его плечо, разделённое надвое.
— Антиквариат? — спросил он, и в его голосе послышалась виноватая нотка.
— XVIII век, — ответила я, и голос мой звучал странно спокойно.
— Оно того стоило?
Я посмотрела на трещину. Потом в зеркало — на его отражение, на его мокрый член, блестящий в остатках стекла. На мою собственную улыбку — усталую, счастливую, облегчённую.
— Да.