Страница 127 из 128
Глава 25. Мокрый след
Солнце было высоким, когда я открыла глаза. Слишком высоким для того, чтобы утро только начиналось. Часы на тумбочке показывали одиннадцать — я проспала больше, чем обычно. Или не спала вовсе, просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине.
К тишине, в которой не было его дыхания.
Я протянула руку к пустой стороне кровати. Простыня была холодной. Он уехал давно — наверное, ещё затемно, пока я спала, пока снилось что-то тёплое и липкое, что я не могла вспомнить. Только ощущение — его губы на моём плече, его шёпот: «Спи, я скоро».
Скоро — это когда? Через месяц? Через год? Никогда?
Я села, накинула его рубашку — ту самую, которую он бросил на стул вчера вечером, — и подошла к окну. Машины на гравии не было. Только пыльный след и вмятина от колеса, которая уже начинала зарастать травой. Уехал. Не попрощавшись. Не разбудив.
— Идиот, — сказала я, и голос дрогнул.
Рубашка пахла им — деревом, потом, морем. Я зарылась лицом в воротник, вдохнула этот запах, и внутри что-то сжалось. Не от боли — от пустоты. Как будто вынули часть меня, ту, которую я не знала две недели назад, а теперь не представляла жизни без неё.
Я вернулась в постель, легла на его сторону. Простыня была мокрой — большим тёмным пятном, которое расплылось там, где мы лежали в последний раз. Смесь моей смазки, его спермы, пота. След нашего лета. Я провела по нему пальцем — оно было липким, чуть холодным, уже не таким тёплым, как ночью.
— Дура, — сказала я себе. — Ты дура.
Но я не могла заставить себя встать и бросить простыню в стирку. Не могла. Потому что если бы я её постирала, исчез бы последний след. Последнее доказательство того, что он был здесь. Что это лето — не сон.
Я лежала, смотрела в потолок и думала. О том, как две недели назад я стояла на пороге своей виллы, сухая, как песок на пляже, и не верила, что когда-нибудь снова захочу. О том, как Марко приехал реставрировать витраж, а остался в моей постели. О том, как он смотрел на меня в зеркало, как мы падали в душе, как он кончал мне на спину в кладовке, как мы смеялись, когда Кьяра снимала нас на телефон.
И о том, как он уехал. Не оставив номера. Не пообещав вернуться. Только: «Спросишь — приеду».
— А если я не умею просить? — прошептала я в пустоту.
Ответа не было.
В дверь постучали — три коротких удара, которые я узнала бы из тысячи. Кьяра.
— Валерия? Ты жива?
— Да, — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Можно войти?
— Уже вошла.
Она открыла дверь, заглянула в комнату. Увидела меня — в его рубашке, на мокрой простыне, с красными глазами — и ничего не сказала. Просто подошла, села на край кровати, положила руку на мою ногу.
— Он уехал? — спросила она.
— Уехал.
— Навсегда?
— Не знаю.
Я рассказала ей про его слова — «спросишь — приеду». Она слушала молча, не перебивая, только иногда кивала. Когда я закончила, она посмотрела на простыню, на тёмное пятно, и усмехнулась.
— Ты решила не стирать?
— Нет, — ответила я. — Пусть будет.
— Что, на память?
— Да. След нашего лета.
— Ты романтичная дура, — сказала Кьяра, но в её голосе не было насмешки.
— Знаю.
— Попросишь его?
— Не знаю. Боюсь.
— Чего?
— Что он скажет «нет».
Кьяра вздохнула, встала, поправила халат.
— Валерия, — сказала она, — ты женщина, которая за две недели научилась кончать громче, чем чайки над морем. Ты сломала зеркало, испортила коврик для йоги и оставила сперму в бассейне. И ты боишься попросить мужчину вернуться?
— Когда ты так говоришь, это звучит глупо.
— Потому что это глупо. Позвони ему.
— У меня нет номера.
— Он оставил?
— Нет.
Кьяра замерла, посмотрела на меня. В её глазах было что-то — удивление, сочувствие, злость.
— Не оставил номера? — переспросила она.
— Нет.
— Идиот.
— Я знаю.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Я осталась одна, сидя на мокрой простыне, в его рубашке, с красными глазами и пустотой внутри. И думала:
десять лет назад я бы заплакала. Разрыдалась, уткнувшись в подушку, и пролежала бы так до вечера. А теперь — теперь я просто сижу и жду. Не знаю чего. Чуда? Или просто — его шагов на лестнице.
Шагов на лестнице.
Я услышала их, когда уже решила, что мне показалось. Тяжёлых, уверенных, с лёгким скрипом подошвы о каменные ступени. Моё сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я вскочила, подбежала к двери, выглянула в коридор.
Марко стоял внизу, у входа, с чемоданом в руке. В той самой футболке, в которой он приехал в первый день, — выцветшей, с пятнами от краски. Смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была улыбка.
— Забыл зарядку, — сказал он.
— Или не только зарядку, — ответила я.
Он поднялся наверх, поставил чемодан на пол. Я смотрела на него, на его руки, на его губы, и внутри всё дрожало — от злости, от облегчения, от того, что он здесь. Что он вернулся.
— Ты уехал, — сказала я.
— Уехал.
— Не попрощался.
— Боялся, что ты скажешь «нет».
— Чего?
— Вернуться.
Я подошла ближе, взяла его за руку. Ладонь была горячей, шершавой, как в первый день.
— Я бы не сказала «нет», — прошептала я.
— Знаю. Поэтому я вернулся.
Он обнял меня, прижал к себе так сильно, что затрещали кости. Я чувствовала, как бьётся его сердце — не ровно, как вчера, а быстро, испуганно, как у мальчишки.
— Не уезжай больше, — сказала я в его плечо.
— Не могу обещать.
— Тогда не обещай. Просто будь здесь. Сейчас.
— Сейчас — да.
Он поднял меня на руки и отнёс в постель, на ту самую мокрую простыню. Я смеялась, он смеялся, и рубашка задралась, и я чувствовала, как его пальцы гладят мой живот, бёдра, то место между ног, которое уже было влажным — от страха, от радости, от того, что он вернулся.
— Зарядка подождёт, — сказал он, нависая надо мной.
— Подождёт, — согласилась я.
Он вошёл медленно, как в первый раз, и я закрыла глаза, чувствуя, как он наполняет меня, как моё тело принимает его, как будто он никогда не уходил. Влажные шлепки были тихими, почти нежными, и я не стонала громко — только выдыхала, и в этом выдохе было всё: прощание, встреча, надежда.
— Не торопись, — прошептала я.
— Не тороплюсь, — ответил он.
Мы двигались медленно, как будто у нас было всё время мира. Как будто за окном не ждали подруги, не кипел кофе, не шумело море. Как будто мы были одни во вселенной — он и я, соединённые в этом мокром, липком, тёплом мгновении.