Страница 125 из 128
Глава 24. Завтра он уезжает
Мы не говорили об этом весь день. Ни утром, когда он пил кофе, стоя у окна и глядя на море. Ни днём, когда мы лежали в шезлонгах под оливковыми деревьями, и я читала книгу, а он делал вид, что спит. Ни вечером, когда собрались на террасе в последний раз — подруги, вино, смех, — и он сидел рядом, его рука на моей талии, тёплая, тяжёлая, как будто он боялся отпустить.
Мы не говорили. Потому что если бы мы заговорили, пришлось бы признать: лето кончается. Марко уезжает завтра утром. Работа в Риме. Новый проект. Другая жизнь, в которой меня не будет.
Или будет? Я не знала. Он не предлагал. Я не спрашивала.
В комнате, когда свечи догорели и осталась только луна за окном, мы лежали голые, кожа к коже, и я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как будто он не собирался никуда уезжать. Как будто завтра — это просто ещё один день, а не конец всего.
— Ты не спишь, — сказала я.
— Нет, — ответил он. — Думаю.
— О чём?
— О тебе.
Я прижалась ближе, положила голову ему на грудь. Его рука гладила мои волосы — медленно, лениво, как будто мы никуда не спешили. Как будто у нас была вечность. Но вечности не было. Была только эта ночь. Последняя.
Пот капал с его лба мне на щёку — тёплый, солёный, пахнущий морем и ним. Я слизывала капли языком, чувствуя его вкус, и думала:
десять лет назад я бы сказала что-то. Что-то важное, правильное, про «останься» или «я буду скучать». А теперь — теперь я молчу. Потому что слова не нужны. Потому что тело говорит громче.
Он перевернулся надо мной, опираясь на локти, и посмотрел в глаза. Луна освещала его лицо — острые скулы, тёмные глаза, губы, которые я целовала сотни раз.
— Я хочу запомнить тебя такой, — сказал он.
— Какой?
— Счастливой. Мокрой. Моей.
Он вошёл медленно. Не как в прошлые разы — не резко, не страстно, не торопясь. А как будто мы были в воде — тёплой, невесомой, где каждое движение имело значение. Он входил сантиметр за сантиметром, и я чувствовала, как наполняюсь им, как моё тело принимает его, как будто мы были созданы друг для друга.
Я не стонала громко. Только выдыхала — долго, прерывисто, и в этом выдохе было всё: благодарность, грусть, желание, надежда. Он целовал мои пальцы — каждый по очереди, как будто прощался. Потом мои соски — нежно, почти невесомо. Потом лобок, и я выгнулась, потому что его язык нашёл то место, которое умело говорить без слов.
— Не останавливайся, — прошептала я.
— Не остановлюсь, — ответил он.
Внутри было влажно — но не так, как в первые дни, когда смазка текла ручьём, заливая простыни и пол. Теперь было просто тепло. Тепло и наполненность, как будто тело устало от избытка и просило только одного — быть вместе. Без криков, без сломанной мебели, без громких оргазмов, от которых слышали соседи.
Мы двигались медленно, как будто танцевали под неслышную музыку. Я смотрела на его лицо — на то, как оно менялось в такт движениям, как расслаблялось, когда он входил, как напрягалось, когда выходил. И думала:
я запомню это. Не крики, не стоны, не сперму на груди. А это — тишину. И его глаза, которые смотрят на меня, как будто я — единственная женщина на свете.
— Я кончаю, — выдохнула я.
— Я тоже.
Мы кончили вместе — не ударом, не волной, а медленным, тягучим облегчением, как будто что-то важное наконец-то случилось. Его сперма была внутри — я чувствовала, как она вытекает, смешиваясь с моей влагой, как мои мышцы сжимаются и расслабляются, как наше дыхание становится одним целым.
Не двигались несколько минут. Лежали, обнявшись, и слушали, как за окном шумит море. Луна сместилась к горизонту, стала ниже, и комната погрузилась в полумрак.
— Приедешь ещё? — спросила я, наконец. Голос был тихим, почти безразличным, но я знала, что он слышит то, что за ним — страх, надежду, вопрос без ответа.
— Спросишь — приеду, — ответил он.
— А если не спрошу?
— Тогда приеду сам. Через месяц. Через два. Ты не из тех, кого забывают.
Я не ответила. Потому что не знала, верить или нет. Потому что мужчины обещают легко, а делают — когда удобно. Но в его голосе не было лжи. Только усталость и какая-то странная нежность, как будто он уже скучал по мне, хотя ещё не уехал.
— Спи, — сказал он.
— Не хочу.
— Надо. Утро будет рано.
— Не хочу просыпаться.
— Я тоже.
Он поцеловал меня в лоб, в нос, в губы. Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука гладит мою спину — медленно, успокаивающе, как будто он баюкал ребёнка. И я заснула — на его плече, с его членом всё ещё внутри, с его дыханием на своих волосах.
Утром я проснулась от того, что простыня была холодной с одной стороны. С той, где он лежал. Я протянула руку, но нашла только пустоту. И запах — его запах, который уже начинал выветриваться, смешиваясь с утренним морем и жасмином.
Я села. Комната была пустой. Его вещи исчезли — рюкзак, инструменты, футболка, которую он всегда бросал на стул. Только влажное пятно на простыне — там, где мы лежали, где сперма смешалась с моей влагой и потом, — осталось напоминанием. Большое, тёмное, оно выделялось на белой ткани, как клеймо.
— Марко? — позвала я, хотя знала, что он не ответит.
Тишина. Только море за окном и где-то внизу голос Сильвии, которая ставила чайник.
Я встала, подошла к окну. Его машины не было — только пыльный след на гравии, где она стояла вчера. Уехал. Не попрощавшись. Не разбудив.
— Идиот, — сказала я вслух, но в голосе не было злости. Только грусть. Такая же тёплая, как пятно на простыне. Такая же липкая.
Я вернулась в кровать, легла на его сторону, вдохнула запах, который остался на подушке. Дерево, пот, море. И что-то ещё, чему нет названия. Наша история. Короткая, как лето. Мокрая, как эти простыни.
— Приедешь? — прошептала я в пустоту.
Ответа не было. Но я знала, что он услышал. Где-то там, на дороге в Рим, за рулём своей старой машины, с инструментами в багажнике и моим запахом на одежде — он услышал.
И, может быть, вернётся.
А пока — я лежала на мокрой простыне, смотрела в потолок и ждала. Не звонка. Не сообщения. А просто — ждала. Потому что это всё, что оставалось. Ждать. И помнить. Влажное лето, которое научило меня не бояться. Не стесняться. Не молчать.
Даже когда рядом никого нет.