Страница 119 из 128
Глава 22. Свечи и сплетни
Вечер опускался на террасу мягко, как шёлк, который кто-то небрежно бросил на плечи. Свечи горели в старых железных подсвечниках — тех самых, что достались вилле от бабушки Сильвии, с потёками воска на почерневшем металле. Их огоньки дрожали в такт ветру, отбрасывая на каменные стены танцующие тени. Пахло жасмином, морем и дымком от гриля, где Сильвия только что жарила овощи.
Мы сидели все вместе — я, Марко, Кьяра, Сильвия, Елена, Маргарита. Вино лилось рекой, тёмно-красное, терпкое, с запахом вишни и земли. Кьяра разливала его с той особенной церемонностью, которая появлялась у неё только по вечерам, когда она была пьяна ровно настолько, чтобы говорить правду, но не настолько, чтобы терять контроль.
— Расскажи, — сказала она, обращаясь к Марко, и в её голосе не было вопроса, а было требование. — Что ты делаешь с ней такого, от чего она так орёт?
Я замерла с бокалом у губ. Марко сидел рядом, его рука лежала на подлокотнике моего кресла, не касаясь, но я чувствовала тепло его пальцев. Он не удивился вопросу — Кьяра была предсказуема в своей прямоте. Не повернулся ко мне за поддержкой. Просто посмотрел на неё своим спокойным, чуть насмешливым взглядом и ответил.
— Я слушаю, — сказал он. — Когда она говорит «быстрее» — быстрее. Когда «стоп» — стоп. И я смотрю ей в глаза, когда кончаю.
На террасе стало тихо. Цикады замолчали, как будто тоже заслушались. Елена, которая сидела с краю и делала вид, что рассматривает этикетку на бутылке, подняла голову, и я увидела, как краска заливает её шею, поднимается к щекам, к ушам. Сильвия, напротив, откинулась в кресле и издала долгий, пронзительный свист — две ноты, верхнюю и нижнюю, как на футбольном матче.
— И всё? — спросила Кьяра, прищурившись.
— Этого достаточно, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
— Серьёзно? — Кьяра повернулась ко мне. — Ты кричишь так, что у меня лампа мигает, только потому, что он смотрит тебе в глаза?
— И потому что слушает, — добавил Марко, беря мою руку. — Это важно.
— Слушать может каждый, — фыркнула Сильвия.
— Но не каждый слушает, — возразил он. — Есть разница между тем, чтобы слышать слова, и тем, чтобы слышать, что за ними стоит.
Я смотрела на него, на его профиль, освещённый свечами, и думала:
десять лет назад мой муж слышал мои слова. «Быстрее», «медленнее», «здесь». Он слышал, но не слушал. Потому что для него это были просто инструкции. А для Марко — язык. Язык, на котором говорит моё тело. И он выучил его за две недели лучше, чем я сама.
— Ладно, — Кьяра откинулась в кресле, скрестив руки на груди. — Допустим. Но почему тогда ты орёшь? Тихий секс бывает?
— Бывает, — ответил Марко. — Но Валерия любит громко.
— А ты?
— А я люблю, когда она громко.
Маргарита, которая до этого молча снимала свечи на камеру, опустила объектив и посмотрела на меня.
— Валерия, — сказала она, — ты правда так громко из-за того, что он смотрит? Или есть что-то ещё?
Я задумалась. Вспомнила все эти дни — кухню, гостиную, лестницу, пляж. Вспомнила, как он входил в меня медленно, глядя в глаза, и как я кончала без звука, только расширенными зрачками. Вспомнила, как он слушал, когда я шептала «ещё» или «хватит», и как менял ритм, не заставляя ждать.
— Есть, — сказала я. — Он не боится быть нежным. И не боится быть грубым. Он спрашивает, но не переспрашивает. Он чувствует, когда я хочу остановиться, даже если я не говорю.
— Телепатия? — усмехнулась Кьяра.
— Внимание, — поправил Марко. — Я просто смотрю на неё. Всё написано на лице.
— И в других местах, — добавила Сильвия, и мы засмеялись.
Елена, которая всё это время сидела молча, вдруг подняла голову и спросила:
— А если бы она сказала «нет»? Ты бы остановился?
Марко посмотрел на неё — серьёзно, без улыбки.
— Да, — сказал он. — И не спросил бы почему.
— Почему?
— Потому что «нет» не требует объяснений.
На террасе снова стало тихо. Я видела, как слова Марко легли на каждую из нас по-разному. На Сильвию — с пониманием, на Кьяру — с вызовом, на Елену — с надеждой, на Маргариту — с любопытством. А на меня — с тихой, глубокой благодарностью. Потому что он говорил это не для подруг. Он говорил это для меня. Чтобы я знала. Что моё «нет» — это тоже язык. И он его понимает.
— Ладно, — Кьяра подняла бокал. — За внимательных мужчин. Редкий вид, занесённый в Красную книгу.
— За тех, кто смотрит в глаза, — добавила Сильвия.
— За тех, кто слушает, — прошептала Елена.
— За тебя, — сказал Марко, глядя на меня.
Мы выпили. Вино было тёплым, почти сладким, и я чувствовала, как оно разливается по телу, смешиваясь с тем теплом, которое уже было — от его руки на моей, от его взгляда, от того, что он сказал.
Позже, когда подруги разошлись — Кьяра курить, Сильвия мыть посуду, Маргарита заряжать камеру, Елена читать, — мы остались на террасе вдвоём. Свечи догорали, воск капал на камень, застывая белыми каплями. Море было чёрным, только лунная дорожка тянулась от горизонта до самого берега, серебряная, зыбкая.
— Ты правда так думаешь? — спросила я. — Про «нет»?
— Да, — он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони. — Твоё «нет» — это граница. Я не перехожу границы.
— А если я скажу «нет» сейчас?
— Тогда я уберу руки, поцелую тебя в лоб и пойду спать.
— И не обидишься?
— Нет. Потому что завтра ты можешь сказать «да».
Я смотрела в его глаза — тёмные, почти чёрные в свете свечей, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, невыразимое. Не желание — хотя желание тоже было. Что-то другое. Доверие. Или любовь. Я не умела отличать.
— Пошли в комнату, — сказала я.
— Скажешь «нет» — остановлюсь.
— Обещаю.
В комнате он раздел меня медленно, как будто мы никуда не спешили. Расстегнул пуговицы на моём платье — одну за другой, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. Плечи, ключицы, грудь. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как его губы скользят по мне, как язык проводит по соскам, как дыхание становится глубже.
— Ложись, — прошептал он.
Я легла на спину, смотрела в потолок. Он лёг рядом, повернулся ко мне, взял мою руку, положил себе на грудь. Сердце билось ровно, спокойно, не как у загнанного зверя — как у человека, который знает, что ему некуда спешить.
Он вошёл медленно. Не как днём, когда мы торопились, боясь, что кто-то войдёт. И не как утром, когда злость делала движения резкими. А как будто мы были в воде — тёплой, невесомой, и каждое движение было плавным, как танец.