Страница 32 из 48
Глава 4. Следы прошлого
Зима в новом доме оказалась долгой и тихой, как в сказке, где время течёт по-особенному — медленно, тягуче, и каждый день похож на предыдущий, но при этом наполнен мелкими событиями, которые складываются в большую, пока ещё нечитаемую картину. Снег валил почти непрерывно, укрывая сад пушистым одеялом, и яблоня у крыльца стояла белая и неподвижная, как часовой. Внутри дома пахло деревом, мёдом и хвоей — Максим привёз из леса еловых веток и поставил их в вазу в гостиной, и этот запах смешивался с ароматом камина, который они топили по вечерам. Аделия любила сидеть у огня, положив руки на округлившийся живот, и слушать, как потрескивают дрова, и смотреть, как тени пляшут на стенах. Максим обычно сидел рядом, читал или работал над чертежами, и она чувствовала себя защищённой, как в крепости.
Но крепость давала трещины.
Странности продолжались, теперь уже не такие лёгкие и объяснимые, а всё более навязчивые, как назойливая мелодия, которую невозможно выбросить из головы. Они проявлялись в мелочах — в том, как он подавал ей именно тот чай, который она хотела, ещё до того, как она успевала сказать; в том, как он знал, что она устала, ещё до того, как она сама это осознавала; в том, как он предугадывал её слова и жесты, будто читал по губам, хотя она даже не шевелилась.
Однажды, в середине декабря, они сидели на кухне, и Аделия задумчиво перебирала старые фотографии в телефоне. Она наткнулась на снимок, сделанный лет десять назад, где она стояла на фоне старого подъезда в своём родном городе, с длинными волосами и наивной улыбкой. На ней была надета футболка с надписью на английском — она не помнила, что это была за футболка, но когда Максим взглянул через её плечо, он сказал небрежно:
«О, у тебя тогда была футболка с "Nirvana". Я помню, ты рассказывала, что купила её на блошином рынке в Питере. Тебе тогда было двадцать, ты ездила с подругой на фестиваль и потеряла там свои любимые серёжки с бирюзой. Помнишь, ты потом плакала, потому что они были из бабушкиной коллекции?».
Аделия замерла. Она смотрела на снимок, потом переводила взгляд на него. На фотографии действительно была футболка с логотипом группы, который она не узнала бы, если бы он не сказал. Но главное было не в этом. Главное — она никогда не рассказывала ему про поездку в Питер. Ни про фестиваль, ни про серёжки, ни про то, как плакала. Эта история была слишком личной и незначительной одновременно, чтобы она могла её вынести на поверхность. Она вообще не вспоминала о ней последние лет пять.
«Откуда ты знаешь про Питер? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Я тебе никогда об этом не рассказывала. Это вообще странно, что ты знаешь про серёжки. Я даже Лене об этом не рассказывала, только маме».
Максим на мгновение задержал взгляд на экране телефона, потом поднял глаза на неё, и его лицо выразило лёгкое, почти комичное замешательство.
«Ты рассказывала, — сказал он мягко. — Помнишь, на второй неделе нашего знакомства, когда мы пили вино на твоей кухне? Ты была немного пьяна и говорила, что в молодости совершала глупости, одну из которых — потеря серёжек. Ты даже показала мне фотографию тех серёжек в телефоне. Я запомнил, потому что они были красивые, с бирюзой. И ты сказала, что они были бабушкины. Адель, ты правда не помнишь?»
Она прикусила губу. Она не помнила. Совсем. Она помнила тот вечер, когда они сидели на её кухне, и она действительно была уставшей и немного пьяной. Но она не помнила, чтобы показывала ему фотографию серёг. Может быть, она показала? Может быть, она была слишком расслаблена, чтобы контролировать свои слова? Она начала сомневаться в собственной памяти, и это было самым страшным. Она всегда гордилась своей цепкой памятью, своей способностью удерживать детали. А теперь она чувствовала, как реальность ускользает от неё, как песок сквозь пальцы.
«Ладно, — сказала она, убирая телефон в карман. — Наверное, я забыла. Ты прав, я тогда выпила больше обычного».
«Ты просто устала, — ответил он, подходя к ней и кладя руки на её плечи. — Ты носишь под сердцем нашу малышку, ты работаешь, пишешь. Твой мозг бережёт энергию для важного. Ты не обязана помнить всё. Я помню за нас двоих».
Она улыбнулась, но улыбка была натянутой, как резинка, которую вот-вот порвут. Внутри неё закипало что-то новое — не просто тревога, а глухое, упрямое недоверие, которое она пыталась задавить, но оно не поддавалось.
Она стала замечать за собой, что чаще смотрит на него в те моменты, когда он не видит. Наблюдает за его лицом, за его руками, за тем, как он двигается по дому. Она искала что-то — не знала, что именно, но искала. Может быть, тень лжи, может быть, трещину в его идеальном фасаде. Но он оставался всё таким же внимательным, заботливым, любящим. Он готовил ей завтраки, водил на прогулки, помогал надевать сапоги, когда снег был глубоким. Он был идеальным мужем — слишком идеальным, чтобы быть настоящим.
В середине января случилось то, что перевернуло всё окончательно.
Они сидели в гостиной, и Аделия читала старые письма, которые нашла в коробке на чердаке — письма от её матери, написанные ещё в те времена, когда они ссорились из-за её выбора профессии. Её мать, строгая женщина из советской закалки, не понимала, зачем дочери писать книги о чувствах, когда можно было пойти в нормальную профессию, например, в бухгалтеры. Они ссорились по телефону, письмами, и однажды Аделия, будучи совсем молодой, написала матери длинное, колкое письмо, в котором обвинила её в том, что та не верит в неё и никогда не верила. Это письмо было болезненным, и она удалила его из всех архивов, как только они помирились.
Она перечитывала его сейчас, и слёзы наворачивались на глаза. Она не хотела, чтобы Максим видел эти письма, но он вошёл в комнату и, как обычно, подошёл к ней сзади, чтобы обнять.
«Что ты читаешь? — спросил он, заглядывая через плечо. — А, письма от мамы. Ты ссорилась с ней из-за книги, да? Она говорила, что психология — это не серьёзно, что тебе нужно найти нормальную работу. Я помню, ты рассказывала, что она сказала тебе фразу, которая тебя ранила: "Никто не будет читать твои книжки, потому что ты пишешь о том, чего сама не знаешь". Ты тогда очень переживала. Это было сложное время для тебя».
Аделия медленно закрыла папку с письмами и повернулась к нему. Она смотрела на него долго, пристально, стараясь увидеть что-то в его глазах. Внутри неё всё заледенело.