Идеальный муж

Глава 2. Любовь по учебнику

Первое свидание переросло во второе, второе — в третье, и Аделия перестала считать. Их встречи стали такой же естественной частью её жизни, как утренний кофе или вечерняя прогулка по набережной. Она ещё никогда не чувствовала себя настолько понятой, настолько нужной и одновременно свободной. Максим не душил её своим вниманием, не требовал отчётов о каждом часе, не ревновал к подписчикам и коллегам-мужчинам. Он просто был рядом — всегда вовремя, всегда с той самой тёплой улыбкой, от которой у неё внутри разливался жидкий свет.

Декабрь выдался снежным и мягким, без лютых морозов. Они гуляли по Патриаршим прудам, когда снег хрустел под ногами, а фонари отражались в чёрной, ещё не замёрзшей воде, и говорили о книгах, о детстве, о том, какими они были до того, как стали теми, кто они есть сейчас. Максим рассказывал, как в юности хотел стать художником и даже поступил в архитектурный, потому что рисовать дома казалось ему более надёжным, чем рисовать абстракции. Он говорил это с лёгкой самоиронией, и Аделия смеялась, чувствуя, как её напряжение тает с каждым его словом.

— Знаешь, — сказала она однажды, когда они сидели в маленьком итальянском кафе на Пятницкой, и за окном валил крупный снег, — я ведь всегда думала, что мои книги — это то, что я отдаю людям, а сама остаюсь в стороне. Я учу их строить отношения, а сама... ну, ты понимаешь. У меня были романы, но они всегда заканчивались разочарованием. Я даже стала думать, что, может быть, я просто не создана для этого. Что я лучше пишу о любви, чем живу в ней.

Она взяла чашку с капучино и посмотрела в окно, где прохожие спешили по своим делам, и снежинки таяли на тёплых стёклах витрин.

— Ты просто не встречала того, кто умел бы читать тебя без инструкции, — ответил Максим, и в его голосе прозвучала такая спокойная уверенность, что она невольно повернулась к нему. — Ты пишешь о чувствах, но, кажется, боишься их по-настоящему. Ты позволяешь себе только контролируемую нежность. Это не критика, это наблюдение.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она сама писала об этом в своих книгах — о том, как люди строят защитные стены, даже когда думают, что открыты. И сейчас он смотрел на неё так, будто видел эти стены насквозь, будто знал о них больше, чем она сама готова была признать.

— А ты? — спросила она, чтобы перевести разговор. — Ты такой идеальный, что не верится. Где твои слабости? Где твои тараканы? Или ты действительно персонаж из моих книг?

Он усмехнулся, отпил свой чёрный кофе без сахара и посмотрел куда-то вдаль, за её плечо, словно видел что-то, чего не видела она.

— Мои тараканы? Ну, например, я терпеть не могу, когда люди опаздывают. Я могу ждать пять минут, но если больше — я начинаю злиться внутри. И ещё я не люблю, когда кто-то перебивает меня на полуслове. И я слишком много думаю о прошлом. Иногда я прокручиваю в голове события, которые случились много лет назад, и пытаюсь понять, что я сделал не так. Это, наверное, не очень здорово.

— О, это мы можем обсудить, — оживилась Аделия. — Ты знаешь, что руминация — это когнитивное искажение? Когда ты зацикливаешься на прошлом, ты лишаешь себя настоящего. Это я тебе как эксперт говорю.

— Вот видишь, ты уже пытаешься меня лечить, — засмеялся он, и его смех был таким заразительным, что она тоже рассмеялась. — Но я не жалуюсь. Мне нравится, что ты меня изучаешь.

Она не знала тогда, что он не шутил.

Через две недели они поехали в Суздаль на выходные. Он арендовал машину, и они выехали рано утром, когда город ещё только просыпался. За окном мелькали заснеженные поля, редкие деревья, покрытые инеем, и дымки над трубами деревенских домов. В салоне играл джаз, и Аделия чувствовала себя героиней французского кино, которая наконец-то вырвалась из вечного круга дел и обязанностей. Максим вёл машину уверенно и спокойно, одной рукой держа руль, другой — её ладонь.

— Знаешь, я никогда не был в Суздале, — признался он, поглядывая на дорогу. — Но я много о нём читал. Там есть старый монастырь, где снимали фильмы, и деревянный дом, в котором, говорят, ночевал Пушкин. Ты ведь любишь такие места, правда?

Аделия кивнула, чувствуя, как его слова отзываются в ней чем-то глубоким. Она действительно любила старину, любила вдыхать запах старого дерева и представлять, что здесь жили люди сто, двести лет назад. И она точно не рассказывала ему об этом, во всяком случае, она не помнила такого разговора. Но он снова угадал.

— Откуда ты знаешь? — спросила она почти машинально, глядя на дорогу.

Он на секунду замялся, потом улыбнулся.

— Ты написала об этом в одной из своих старых заметок, — сказал он. — Давно, ещё когда только начинала блог. Там было фото с тобой на фоне какой-то церкви, и ты написала, что любишь ездить в такие места и чувствовать время. Я запомнил. Я вообще запоминаю всё, что ты пишешь, даже если ты сама забыла.

Она засмеялась, но внутри кольнуло. Она не помнила такой заметки. Но она могла её написать — за годы блогерства накопилось столько материала, что она физически не могла помнить каждое слово. Это было логично. Почему-то это объяснение её не успокоило.

Суздаль встретил их чистым, глубоким снегом и тишиной, которая нарушалась только звоном колоколов с отдалённой колокольни. Они гуляли по белым улочкам, заходили в пустые храмы, где горели свечи и пахло ладаном, и ели горячие пирожки с капустой на центральном рынке. Максим купил ей керамическую вазочку ручной работы — маленькую, синюю с золотым узором, — и сказал, что она будет стоять у них на столе и напоминать о первом путешествии вместе.

«У нас» — это слово прозвучало так естественно, что Аделия даже не удивилась. Они уже не говорили о том, чья это квартира или чья машина. Они говорили о доме, о будущем, о том, как проведут следующее лето. Ей казалось, что они всегда были вместе, что вся её предыдущая жизнь была просто долгой подготовкой к этой встрече.

Вернувшись в Москву, они переехали к нему — вернее, он уговорил её переселиться в его просторную квартиру на Чистых прудах, где пахло деревом и книгами, а из окон открывался вид на старые крыши, укрытые снегом. Она привезла свои вещи, свои рукописи, свои привычки. Максим без лишних слов освободил для неё целую комнату, которую превратил в кабинет: купил большой стол, кресло с высокой спинкой, поставил полки для книг и даже повесил её любимую репродукцию Моне, которую она когда-то хвалила в одном из интервью. Она пришла в этот кабинет и заплакала — от счастья, от неверия, от того, что кто-то может знать о ней так много.