Страница 26 из 38
Всё тело болело. Каждый сустав, каждая мышца. Она посмотрела на свои руки — и закричала.
Вместо привычных молодых, упругих рук она видела дряблые, покрытые морщинами кисти с выпирающими венами. Кожа висела складками, пальцы были скрючены артритом.
Ева, кряхтя и охая, с трудом поднялась с кровати. Ноги дрожали, колени отказывались держать. Она доковыляла до огромного старинного зеркала в тяжёлой раме и взглянула.
На неё уставилась со смесью ужаса и гнева древняя старуха. Лет восьмидесяти пяти, не меньше. Седые волосы, собранные в пучок, лицо, изрезанное глубокими морщинами, мутные глаза, сгорбленная спина. На ней была ночная рубашка из грубого хлопка, а на комоде стояла старинная лампа.
— АААДАМ!!! — завопила Ева дряхлым, скрипучим голосом. — Я убью тебя!
На крик прибежала молоденькая служанка в простом сером платье и белом чепце.
— Леди Найтингейл, — затараторила она на английском, — вы звали? У вас снова приступ?
— Кто?! — Ева с трудом развернулась, хватаясь за трость, которую ей подала служанка. — Какая ещё Найтингейл?!
Она стояла и пытаясь вспомнить хоть что-то. И тут до неё дошло.
Флоренс Найтингейл.
«Леди с лампой».
Та самая женщина, которая основала первые школы медсестёр, которая спасла тысячи жизней в Крымскую войну.
— А-а-адам! — вновь простонала Ева, шлёпая по полу босыми старушечьими ногами. — Ну почему?! Почему именно она?! Я просто хотела быть богатой!
Целый день Ева, находясь в теле великой женщины, провела в муках. Она ходила по больницам, раздавала распоряжения, проверяла отчёты. Спина ныла невыносимо, каждый шаг отдавался болью в коленях. Она вспомнила бабушку — как та вечно мазала поясницу ментоловой мазью и охала по утрам.
«Никогда больше не буду жаловаться, что бабуля постоянно стонет, — думала Ева, шаркая по каменному полу. — Никогда! Боже, как же это больно!»
Люди благодарили её. Медсёстры кланялись, больные протягивали руки, чтобы коснуться её платья, врачи спрашивали совета. Ева принимала их слова, кивала, улыбалась, но сама дрожала от боли в пояснице.
«Флоренс это заслужила, — думала Ева о Флоренс. — Она реально столько сделала для всех. И ведь никто не узнает, как она мучилась от болей».
А вечером, когда солнце уже садилось за окнами старого госпиталя, Ева поняла, что это её последний день. Она села за стол и дрожащей, скрюченной рукой написала завещание. Всё состояние Флоренс — на приюты для сирот, больницы для бедных, лечебницы для животных.
Когда последняя буква была выведена, Ева уронила перо и с облегчением откинулась на спинку кресла.
— Ну всё, — прошептала она. — Я сделала это. Теперь можно немного отдохнуть.
Она легла в постель, укрылась шерстяным одеялом и с тихим вздохом закрыла глаза. Последнее, что она прошептала, уже засыпая вечным сном:
— Адам... Адам... Адам!
Перед глазами всё потемнело, комната наполнилась жаром и знакомым запахом дыма.
— Ну что, Флоренс? — голос Адама звенел от хохота. — Как тебе твоё новое тело? Точнее старое.
Казалось он веселится от всей своей демонской души.
Ева открыла глаза. Она снова была собой. Молодой, пухлой, с мягкой кожей и не ноющей спиной. Сидела на своей кровати — с привычным продавленным матрасом.
— Ты... ты... — она ткнула в него пальцем, сверкая глазами. — Ну почему Флоренс?! Я хотела быть просто богатой, а ты сделал меня умирающей старухой!
— Флоренс была прекрасной женщиной, — Адам сел на её стул, вальяжно закинув ногу на ногу, и улыбался во весь рот. — Я её лично знал. Она прожила долгую и очень полезную жизнь. И кто, скажи мне, больше помог людям, чем она? Ты хотела быть богатой и помогать нуждающимся? — Он развёл руками. — Считай, получила наглядный урок.
Ева притворно нахмурилась, но внутри уже начинало разливаться смешное тепло.
— Целое желание испортил! — возмутилась она. — Я даже не успела получить удовольствие от своего богатства!
— Зато ты написала очень важное завещание, чего не успела при жизни сделать она, — спокойно заметил Адам. — Всё, что ты хотела, — сделано. Ты молодец, Ева.
Девушка не выдержала и прыснула. Смех вырвался, и она упала обратно на подушку, трясясь от хохота.
— Ой, не могу! — простонала она, вытирая выступившие слёзы. — Я охала целый день! Моя бабушка каждый раз так мучается, а я никогда её не понимала! Теперь буду знать. Адам, я тебя убью!
— А теперь, — торжественно оборвал Адам, поднимаясь, — я требую свой поцелуй.
Хохот мгновенно стих. Ева полулежала на кровати, взирая на демона, сердце её забилось быстрее, чем когда-либо.
Адам подошёл к кровати, присел рядом. В комнате будто остановилось время. Ева смотрела в его бездонные глаза и чувствовала, как незнакомая нежность разливается по венам.
Демон склонился к её губам, и первый поцелуй был лёгким, почти невесомым, как крылья бабочки. Потом он прикусил её нижнюю губу, тихо, игриво. Адам улыбнулся, и у неё внутри всё задрожало. Его губы скользнули по мягкой щеке, оставляя горячие дорожки. Поцеловал уголок губ, лоб — благоговейно, будто она была дорогой святыней. И снова вернулся к губам.
Ева закрыла глаза от удовольствия. Она не могла дышать. Она не хотела дышать. В этом поцелуе не чувствовалось прежней жадности и силы. Он был нежным, как ласка, сладким, как мёд, глубоким, как океан. Адам целовал её так, будто у них впереди было всё время мира.
Ева запустила руки в его волосы, притянула ближе. Его ладонь легла на её шею, пальцы запутались в светлых волосах, а вторая рука скользнула по талии, прижимая к себе.
И когда Ева уже думала, что задохнётся от этого счастья, Адам отстранился.
— Хватит на сегодня, — прошептал он, касаясь губами её виска. Она слышала как бешено бьётся его демонское сердце.
Ева смотрела на Адама, чувствуя, как всё тело дрожит от возбуждения и обиды.
— Ты... — начала она.
— Завтра, — бросил Адам, вставая. — Я буду ждать тебя утром. Думай над четвёртым желанием.
И исчез.
Ева прижала ладони к щекам, чувствуя на губах его вкус — сладкий, как мёд, и горячий, как огонь. Она со всей страстностью сжала в кулаке подаренный им кулон с сапфиром.
«Я кажется влюбляюсь, в демона, — думала она. — Как это остановить?»