Страница 9 из 82
В дальнем углу камеры, за кострищем, стоял алтарь. Маленький, грубый, сложенный из необработанных камней, скреплённых глиной, а на нём лежала фигурка. Вырезанная из кости, выцветший от времени, она изображала существо, стоящее на шести конечностях, с удлинённым телом и провалом на месте лица. Сержант узнал форму: Жнец, командир-тварь из верхушки иерархии Бездушных. На костяную фигурку был натянут крохотный балахон из жёлтой ткани, выцветший от времени, но не истлевшей, точно время обошло её стороной.
— Зенбулатов, сфотографируй всё, — приказал Лычков. — Стены, алтарь, кострище, кости. Каждый сантиметр.
Ефроейтор поднял магофон и начал снимать, обходя камеру по периметру. Семёнов протянул руку к фигурке, чтобы подать её сержанту, и выронил. Фигурка упала на каменный алтарь с коротким стуком. Семёнов отдёрнул пальцы и уставился на них.
— Она тёплая, — сказал он, и голос у него был чужой, белый. — Сержант, сама по себе тёплая.
Лычков подобрал фигурку рукавом. Рядовой не соврал. Кость была тёплой, не от огня, давно остывшего, не от солнца, сюда не проникавшего, а изнутри, и в ладони через ткань ощущалось слабое мерное биение, будто в костяном теле Жнеца гнездился крохотный пульс.
— Уходим! — скомандовал сержант.
Группа поднялась из подвала молча, друг за другом, и Лычков заметил, что никто из пятерых не повернулся к люку спиной.
* * *
Рапорт лёг на стол барона Стефана Пожарского тем же вечером. К нему прилагалась пачка фотографий с магофона Зенбулатова.
Синеус сидел в кабинете владимирского штаба один. Лампа светила, самокрутка не горела, и он вертел её в пальцах, перебирая снимки. На последнем он задержался надолго. Угловатые буквы, вырезанные в глине. Сигарета перестала вращаться.
Лицо барона окаменело, и древняя память, тысячелетняя, похороненная под новой жизнью Стефана Пожарского, поднялась на поверхность и посмотрела на настоящее глазами прошлого.
Каркоза…
Синеус знал это слово.
Стул проскрежетал по полу, когда барон резко поднялся. Вытащив магофон, набрал номер, который знал наизусть.
Прохор ответил на втором гудке.
— Брат, — сказал Синеус, и голос его был глухим, без обычных подначек и чёрного юмора, — нам нужно поговорить.