Страница 60 из 82
— Тащите княжича — сюда, — Роман Михайлович бросил это через всю приёмную, поверх склонённой головы Валентины, и сам услышал в своём голосе давно забытую твёрдость. — Живо!
Впервые за ночь жена оторвалась от бумаг. Валентина медленно выпрямилась, и лист замер в её пальцах, а лицо на один удар сердца сделалось пустым. Дашков поймал этот взгляд и вычитал в нём то, что желал вычитать: она не нашлась с ответом. Тётка княжича, всю кампанию считавшая голоса без оглядки на мужа, наконец промолчала, и это молчание он счёл своей маленькой победой. Ему и в мысли не пришло, что жена смотрит не на его дерзость, а на обломки собственного плана, выстроенного тайком от него.
— Дурь это, Ваша Светлость, — коротко уронил от дверей подполковник Бражник.
Он стоял у входа в полной выкладке, не сняв даже разгрузки, и на штабную возню косился с плохо упрятанным презрением военного к штатским. Шагнув к столу, офицер упёр кулак в карту, накрыв ладонью разом полгорода.
— У меня под резиденцией батальон, а не съёмочная бригада. Оборона вдовы держится на честном слове да на ночной диверсионной вылазке, что мне ребята пощипала. Сделаем второй приступ, пока не рассвело и пока к ним не подошла подмога, и я вскрою вам эту усадьбу, как ракушку, да без всякого мальчишки. Спектакль обождёт. Знамёнами дыры в обороне не затыкают.
Дашков, окрылённый самолюбованием, даже не заметил грубости, которую не стерпел бы в иной обстановке. Он просто не стал и слушать. Впервые за ночь Роман Михайлович сделал что-то сам, и отказ дался ему легко, с удовольствием: приступ отменялся, всё теперь ставили на одно публичное выступление.
Бражник выслушал отказ молча. Лицо его не дрогнуло, и кивок, которым он ответил, вышел короткий и злой: не согласие, а трезвый расчёт человека, понявшего, куда кренится их общее дело. Дальше он действовал привычно. Отцепил от пояса всё лишнее, отобрал полуроту покрепче, кольцо оцепления у резиденции спихнул на заместителя и через четверть часа увёл своих бойцов к Думе на тот случай, если наследник у камер поплывёт и собравшихся в зале аристократов придётся брать под контроль не добрым словом, а прикладами.
* * *
Вертолёт нырнул к земле в сером предрассветном воздухе, и площадь перед резиденцией всплывала мне навстречу: выбитая брусчатка, чёрные провалы окон, тонкая цепь оцепления. Пока летели из Москвы, я просидел с закрытыми глазами. Считал не километры под брюхом борта, а приступы, которые за это время могли обрушиться на людей за той оградой. Теперь глаз, приученный читать чужую диспозицию прежде с первого взгляда, охватил площадь целиком. Пулемётные гнёзда по углам, редкие стрелки вдоль ограды, два лёгких орудия, брошенных стволами к фасаду. Весь расчёт врага держался на железе. Тем хуже для них.
Едва вертолёт пронёсся над городом, как я спрыгнул на площадь, и первым в это утро умерло оружие. Не понадобилось ни слова, ни жеста; хватило воли, привычно потянувшейся к металлу, как рука к рукояти клинка. Стволы пулемётов повело дугами, будто под исполинским пальцем; затворы прикипели намертво, станины сложились под собственным весом, у ближнего орудия с сухим треском лопнул казённик. Солдаты в цепи ещё только вскидывали автоматы, ещё только решали в застывших головах, стрелять ли в Архимагистра, а стрелять уже стало нечем. Боя не вышло. Осада кончилась самым простым образом: осаждающим стало нечем осаждать.
Бойцы дрогнули и посыпалась: кто пятился, роняя бесполезное железо, кто оседал на камни, кто, не дожидаясь команды, кидался бежать в проулки. Держать оцепление стало некому, а бросаться на меня с голыми руками охотников почему-то не нашлось.
Над головой хлопнули крылья, и на плечо мне тяжело плюхнулся Скальд, взъерошенный и до крайности собой довольный.
«Ну наконец-то!
— заворчал он в мыслях голосом рассохшейся половицы. —
Я тут, между прочим, всю ночь стерёг твоё добро, мёрз на простреленном подоконнике, пока хозяин чесал языком. Ещё немного, и подался бы искать кормильца посолиднее»
.
И как, приглядел кого?
— я почесал ему горло согнутым пальцем.
«Да кто ж меня, такого несравненного, прокормит, кроме тебя, скупердяя
, — ворон приосанился и тут же сменил тон. —
Все целы, не суетись. Вдова делает хорошую мину при плохой игре, малыши целы, а вояки твой внизу готовы рвать и метать. Дом, правда, довели до неприличия. В приличных домах окна бывают в стенах, а не стены — сплошь в окнах»
.
Сколько орешков будет стоить, чтобы ты больше никогда не каламбурил?..
— уточнил я, поморщившись, как от больного зуба.
«Столько орешков на свете нет, скряга. Хороший каламбур бесценен, а тебе он достаётся задаром; другой бы за такую птицу держался обеими лапами, а он ещё выкозюливает»
.
Гаврила ждал меня у пролома, что был когда-то парадным входом. Копоть темнела на скуле, левый рукав задубел от крови, кажется, чужой, а доклад вышел коротким, без единого лишнего слова.
— … так что под утро орудия смолкли, оцепление истончилось, а всё их воинство утекло к Думе. Там нынче и засели, — Гаврила протянул мне реквизированный магофон с чужой трансляцией. — Вот это вам стоит глянуть, княже.
Секунд десять, не дольше, я смотрел на экран, и этого хватило. На думской трибуне, зажатый с обеих сторон двумя рослыми молодцами в штатском, стоял мальчишка с листом в руках. Восемнадцатилетний Пётр Юсупов собственной персоной. Я погасил экран и вернул артефакт Гавриле.
К этому часу в город уже втягивалась подмога, поспевшая точно к сроку: Северные Волки Ярославы, а за ними гвардейцы с боевыми магами. Держать в Белгороде полноценную армию заранее было нельзя: такая сила за спиной избранной княгини стала бы тем самым ярлыком завоевателя, который на меня старательно вешали в Новгороде. Потому у резиденции стоял лёгкий кулак напоказ, а настоящую подмогу я держал в стороне и двинул к городу, едва Коршунов сообщил о мятеже. Теперь резиденцию было на кого оставить, и это развязывало мне руки.