Страница 54 из 82
Глава 13
Моторы во дворе Пётр услышал раньше, чем проснулся дом. После оглашения итогов он так и не разделся: сидел в гостевых покоях при задёрнутых шторах и гонял по кругу цифру «девять». Целых девять древних родов не испугались и проголосовали за единственного достойного кандидата. Остальных мать купила отцовскими деньгами или чужак запугал своими головорезами, недаром его гвардия весь день напоказ простояла в ста шагах от думского крыльца — такую угрозу не считает только дурак.
Дальше воображение Юсупова-младшего упиралось в образ матери на отцовском месте, в отцовском кресле, и буксовало. Ворованное ей не принадлежит. Вполголоса Пётр репетировал перед тёмным окном слова, которые скажет думе, когда справедливость восторжествует, и в последнем не сомневался ни минуты. Вернувшись из зала, Толмачёв бросил ему с порога одно лишь «ничего не кончено, государь», и от последнего слова в груди привычно потеплело.
Внизу хлопнули двери. По гравию вразнобой простучали десятки подошв, и Пётр приник к щели между шторами: во дворе строились солдаты в полевой форме, а старший, плотный человек с кожаной папкой под мышкой, уже поднимался на крыльцо. Сердце ударило гулко и счастливо: за ним приехали! Явились среди ночи через полгорода с охраной и каким-то документом; за приживалами так не приходят, только за настоящими государями!
История, правда, уточняла: за государями тоже приходят по ночам, просто протокол несколько иной.
«Его признали,
— крутилось в голове наследника. —
Украденный трон возвращался к законному владельцу».
Пётр слетел по лестнице раньше, чем за ним успели подняться. В вестибюле горели все люстры разом. Командир группы, носивший неизвестные княжичу шевроны, читал с листа, держа папку раскрытой на согнутой руке: ночь в городе неспокойна, возможны провокации сторонников самозванки, семья забирает Его Светлость наследника под свою защиту до решения экстренного заседания Боярской думы. Внизу значились номер приказа, число и подпись. «Его Светлость» командир выговорил ровно, без всякого выражения, и это оставило на самом краю его ощущения торжества царапину, слишком мелкую, чтобы её разглядывать.
Толмачёв встал между командиром и лестницей, в шёлковом халате поверх сорочки, что удивило Юсупова.
Не ложился спать. Чего-то ждал?..
Пётр впервые видел, чтобы старик двигался так резво.
— Какое ещё «забирает»⁈ — голос боярина сорвался на верхнюю ноту. — Наследник гостит под защитой рода Толмачёвых, и менять её ни на чью другую мы не уговаривались! У меня слово князя Дашкова. Личное слово! Думе наследника представляю я сам, таков уговор, так отчего же заседание уже идёт, а за мной никто не прислал⁈
В зачитанном приказе род Толмачёвых и вправду не упоминался ни единым словом. Командир равнодушно дослушал аристократа до конца. Ни в лице его, ни в позе не переменилось ничего: ни злости, ни раздражения, ни хотя бы скуки. Возражения были услышаны и учтены. Ответ на них последовал через секунду.
Офицер передал папку соседнему солдату, шагнул к боярину вплотную, и короткое лезвие мелькнуло поперёк стариковского горла раньше, чем Пётр понял, что вообще происходит. Боярин схватился за шею обеими руками. Кровь выступила между пальцев толчками, заливая шёлк, и старик осел на колени, глядя снизу вверх с выражением безмерного, почти детского удивления. Умирал он посреди собственного вестибюля долго, секунд десять, и никто из челяди не рискнул выйти из комнаты ему на помощь.
Ноги Юсупова приросли к ступеням. Крик, который должен был вырваться, застрял в груди, там и остался. Пётр смотрел, как темнеет шёлк халата, и в голове с непрошеной, издевательской ясностью достраивалось то, чего он предпочёл бы не понимать. Его имя, как считал княжич, этой ночью было знаменем мятежа. Под этим знаменем солдаты вошли в чужой дом, и оно же, как выяснилось, годилось и для резни: единственного человека, который называл Юсупова-младшего государем, убили от имени Петра.
Слово, которое боярин повторял по двадцать раз на дню и которого отец не произнёс ни разу за всю жизнь, стоило, как выяснилось, ровно столько же, сколько отцовское «наследник». Титул на бумаге, презрение на деле; эту арифметику Пётр выучил в Ракитном раньше грамоты, и вот она догнала его в чужом вестибюле, залитом чужой кровью. Старика буднично, как мебель с прохода, вытащили на улицу и через миг послышался грохот. Закинули в багажник… Так решило его воображение. Точно так же уберут любого, кто встанет между этими людьми и их делом, и от мысли о том, кто ещё стоит у них на дороге, Петра качнуло.
— Его Светлости пора, — командир вытер лезвие боевого ножа платком и спрятал в ножны.
Дальше им просто распоряжались. К машине его вели под локоть, вежливо и непреклонно. Перед самой дверцей командир вдруг придержал его, окинул взглядом с головы до ног и двумя пальцами поправил сбившуюся набок бабочку на шее, не спросив разрешения и не встречаясь с ним взглядом, скучным жестом горничной, оправляющей скатерть к приходу гостей.
Тело вздрогнуло узнаванием. В отцовском доме его готовили к приёмам похожими движениями: одёргивали воротник, разворачивали плечи, поднимали подбородок, а потом «выносили» парадную «вещицу» к гостям. И вот, вещь снова готовили к выносу. Магофон у него забрали ещё в вестибюле, коротко пояснив, что аппарат «подержит охрана»; на полный испуга вопрос, когда же он выступит перед Думой, старший ответил, что говорить пока не нужно. Машина мягко просела под седоками, тронулась и на первом же перекрёстке свернула не к центру, а прочь, к опоясывающим город крепостным стенам.
— Стойте! — Пётр рванулся к перегородке, отделявшей его от водителя. — Дума в другой стороне. Я приказываю вам остановиться!
— Сидите, Ваша Светлость, — уронил старший, не оборачиваясь, тоном конюха, обращающегося к норовистой лошади. Титул в чужих устах весил не больше клички.
Пётр откинулся на спинку и стал смотреть в окно, за которым убегали назад последние огни Белгорода. Куда его везут, не сказал никто, и спрашивать он больше не стал. Впервые за эти недели с ним говорили честно: без заискивания и расшаркивания, без «государя» милого его сердцу. По сути, с ним обращались, как с грузом, о котором спросили при погрузке один раз и для порядка. Груз, даже самый ценный, остаётся грузом.
Позади конвоя, не приближаясь и не отставая, шла с потушенными фарами неприметная серая машина…
* * *