Холли

— Заходит как-то в бар новая миллионерша, — хрипло произносит она, — и заказывает май-тай. Пока бармен готовит его, она слышит, как кто-то говорит: "Ты заслужила эти деньги, Холли. Каждый чертов цент". Она смотрит, а там никого нет. Тогда она слышит голос с другой стороны: "Ты убила их обоих из клетки, ты попала в Книгу рекордов Гиннесса, молодец, ты звезда".

Эмили пошевелилась? Наверняка, нет. Наверняка, это ее воображение. Холли знает, что ей следует заткнуться, что разговоры только усилят ее жаждут, но она должна закончить этот чертов анекдот, даже если ее единственная аудитория — пара мертвых стариков.

— Бармен возвращается, и она говорит: "Я всё время слышу голоса, которые говорят такие милые вещи, в чем дело?" И бармен говорит... он говорит...

Она теряет сознание.

22

В то время как Холли теряет сознание (как раз перед финальной шуткой), Барбара сидит дома в кабинете, который теперь принадлежит Джерому. Она рассматривает распечатку карты, на которой красными точками отмечены исчезновения. Теперь среди них есть та, которую она сама поставила, чтобы отметить исчезновение Хорхе Кастро, произошедшее осенью 2012 года. Барбара поместила эту точку на Ридж-роуд напротив дома Оливии. "Я тебе рассказывала, что видела его незадолго до его исчезновения?" — говорила Оливия. — "Бегущим. Он всегда бегал вечерами, до парка и обратно. Даже в дождь, а тот вечер был дождливый". И добавила: "Больше я его никогда не видела".

Барбара мысленно прокладывает маршрут от Белл-кампуса по Ридж-роуд к парку. К детской площадке в парке. Что, если это произошло там? Там есть парковка, и если там был фургон, подобный тому, что на видеозаписи из магазина с Бонни...

Что-то кольнуло ее. Что-то, связанное с фургоном? С Ридж-роуд? С обоими? Она не знает, хотя уверена, что Датч Спайглас знал бы.

Звонит ее телефон. Это Джером. Он спрашивает ее о последних новостях. Она рассказывает ему о звонках, которые она сделала, и о том, который не сделала — Иззи Джейнс. Он говорит, что она, наверное, правильно не позвонила Иззи. Он говорит, что он уже в Нью-Джерси, но не хочет превышать ограничение скорости более чем на пять миль в час. Барбара не спрашивает его почему — потому что за рулем черный. Он даже не хочет рисковать, разговаривая по мобильному телефону во время движения. Он заехал в зону отдыха, чтобы позвонить ей оттуда, и хочет поскорее отправиться в путь.

Перед тем как он завершит разговор, Барбара вырывает из себя свой худший страх:

— А что, если она мертва, Джей?

Наступает пауза. Она слышит шум автомобильного движения. Затем он говорит:

— Нет, она не мертва. Я бы почувствовал, если бы это было так. Мне пора, Ба. Я буду дома к одиннадцати.

— Я собираюсь прилечь, — говорит Барбара. — Может быть, что-то придет мне в голову. У меня такое чувство, что я знаю больше, чем мне кажется. У тебя когда-нибудь было такое чувство?

— Довольно часто.

Барбара идет в свою комнату и ложится на кровать. Она не надеется заснуть, но, может быть, ей удастся прояснить свои мысли. Она закрывает глаза. Она думает об Оливии и ее многочисленных рассказах. Она вспоминает, как спросила старую поэтессу о знаменитой фотографии, на которой она запечатлена с Богартом перед фонтаном Треви. В частности, о ее широко раскрытых глазах, почти испуганной улыбке. Оливия говорит: "Если я и выглядела испуганной, то только потому, что его рука лежала на моей заднице".

Барбара засыпает.

23

Холли оказывается на застекленной террасе дома престарелых "Роллинг-Хиллз". Здесь нет никого, кроме ее матери и дяди. Они сидят за одним из столов, смотрят трансляцию боулинга по телевизору с большим экраном и пьют из фужеров чай со льдом.

— Можно мне тоже? — хрипло просит Холли. — Ужасно хочется пить.

Они оглядываются, салютуют ей фужерами и продолжают пить. В фужеры вставлены лимонные дольки, а на стенках образовались капли конденсата. Холли думает о том, как бы ей хотелось высунуть язык и слизать эти маленькие капельки конденсата со стенок бокалов. Она облизала бы их до самого верха, обсосала бы лимонные дольки, а потом осушила бы оба бокала.

— Ты не смогла бы грамотно распорядиться таким количеством денег, — говорит дядя Генри и делает глоток. — Мы сделали это для твоего же блага.

— Ты хрупкая и беззащитная, — говорит Шарлотта и делает свой глоток. Так утонченно! Как она не может жадно хлебнуть? Холли опустошила бы оба бокала, если бы только они дали их ей.

Шарлотта протягивает Холли свой фужер:

— Ты можешь взять его.

Дядя Генри протягивает свой:

— Можешь взять и этот.

И вместе, напевая, как дети:

— Как только ты согласишься прекратить все свои опасные глупости и вернешься домой.

Холли вырывается из этого сна. Реальность — это клетка в подвале Харрисов. Ребра всё еще болят, а рана на руке выглядит так, словно ее облили жидкостью для зажигалок и подожгли, но все эти боли — ничто по сравнению с неумолимой жаждой. По крайней мере, рана от пули, кажется, перестала кровоточить; то, что находится на ее импровизированной повязке, уже не красное, а коричневое. Она думает, что снять рубашку с раны будет очень больно, но не это ее главная проблема сейчас.

Она поднимается на ноги и идет к решетке. Возле лестницы лежит тело Родни Харриса. Эмили свалилась окончательно и лежит теперь на боку. Должно быть, она оставила дверь на кухню открытой, потому что рядом с Родди уже скучковались мухи, которые пробуют его пролитую кровь. А пробовать есть что.

Холли думает: "Я бы продала душу за бокал пива... а я его даже не люблю".

Она вспоминает, как закончился ее сон, этим детским напевом: "Как только ты согласишься прекратить все свои опасные глупости и вернешься домой".

Она уверяет себя, что кто-то придет. Рано или поздно кто-то должен прийти. Вопрос лишь в том, в каком состоянии она будет, когда это произойдет. И будет ли она вообще жива. Но даже сейчас, когда у нее всё болит, когда за клеткой, в которой она заперта, лежат два трупа, когда ее мучает жажда...

— Я ни о чем не сожалею, — хрипит она. — Ни о чем.

Ну, только об одном. Прятаться за бензопилами было большой ошибкой.

Холли думает: "Мне нужно научиться больше доверять себе. Придется поработать над этим".

24