Страница 78 из 220
— Это совсем другое, — нервно перебил меня Каспиров и продолжал рассказывать о том, как он строил вместе со всеми честными людьми новые города, какие трудности переносил. Каспиров, хотя и был исключен из партии, считал себя коммунистом, настаивал на том, что он идеологически цельный человек, не двурушник, а честный гражданин, который за Родину готов отдать жизнь. Когда он говорил о своих патриотических чувствах, о коммунизме, который он строил там, на Колыме, лицо его зажигалось хорошим огнем, и веко не дергалось. В такие минуты он сиял. И нельзя сказать, что он лукавил в эти мгновения. Разводил демагогию? Нет. Он был искренен, но это была все же особого рода искренность. Искренность, замешенная на лжи. Он искренне лгал, потому что ложь была его второй натурой. Ложь, помноженная на страх. Это сочетание рождало отвагу, решительность, придавало голосу уверенность, а всему облику железную выдержку. Такого рода людей я называл потом Гомо Каспирус.
Он все рассказывал, а я думал о своем. Спрашивал:
— А зачем Маранин сам расстреливал?
— Человек был такой. Зверюга.
— А вы тоже расстреливали?
Веко у Каспирова дернулось. Он сказал как-то просто, не обижаясь:
— Господь с вами. Не было у меня никогда таких наклонностей. Я человек тихий. Маленький. Люблю честную, спокойную жизнь.
И лицо у него вдруг сделалось добрым и просветленным. Черт его знает, кто он такой, этот Гомо Каспирус.
— А для чего нужны были фотографий Тешилову?
— Нужны были для чего-то. Кто-то интересовался.
— И какие фотографии вы ему отдавали?
— А все. Снимать было невероятно тяжело. Мороз, ветер. Но это не главное. Страшно в кадре вдруг сойтись глазами с заключенными. Тешилов требовал лица снимать крупным планом. И у меня эти лица, должен вам сказать, получались…
— А у вас снимки сохранились?
— Ишь чего захотели. Я все отдавал Тешилову. И пленки и снимки.
— И Емельянова ваша допрашивала?
— У нее были помощники. Мастера своего дела. Она только говорила: «Надо поработать. Материал сложный».
— И ей кошмары не снились?
— Чего нет, того нет. Она была очень спокойной. Это была ее работа. А знаете, что я вам скажу? Очень скоро и я в такую жизнь втянулся. Представьте себе, меня совесть не мучила. Мы считали, что это все — враги.
— Вы и теперь так думаете?
— Теперь, конечно, нет, а тогда все как-то по-другому было. Везде говорили о врагах. Лозунг «Кто кого» был на слуху. Они были антисоветчиками, а мы защищали строй. Так что все тут было выверено, и никто не ощущал себя преступником. Думаю, что и теперь не ощущает.
— И какую вы давали информацию в газете?
— Примерно такую: 22 февраля выездная сессия трибунала Хабаровского края на прииске «Незаметный» в 321-м лагерном подразделении рассмотрела уголовное дело по обвинению ряда лиц, совершивших преступление, предусмотренное статьей уголовного кодекса пятьдесят восемь, пункт такой-то, и приговорила к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Приговор трибунала окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор приведен в исполнение 23 февраля 1938 года.
— А сейчас это возможно?
— Что именно?
— Вот так без суда, без следствия пачками стрелять ни в чем не повинных? При царе это было невозможно…
— Я думал над этим. И пришел к выводу: царь и его министры просто дураками были — такое богатство прохлопали…
Я потом долго размышлял над словами Каспирова. Конечно же, Каспиров негодяй и ничтожество. Да ведь беда-то не в нем, а в том, что тысячи каспировых породила эта система. (Кстати, Каспиров мне рассказал, что председатель трибунала Розницын жив и поныне, больше того, он почетный гражданин, состоит в каком-то ответственном совете ветеранов труда, не войны, а именно труда!) Создан новый тип человека. Новый тип мужчины и женщины. Что же с ними делать? Что бы я сделал с ними, если бы была моя воля? Нет ответов на эти вопросы. И пока не будет ответов, ком подступать будет к нашему горлу, сердце захолонет, желчь будет разъедать душу…
Каспиров тоже, должно быть, размышлял над нашими беседами. Однажды он сказал мне:
— А вы знаете, как я уцелел? Мне, конечно, Тешилов помог. Я написал большую статью под названием «Нити вредителей скрещиваются в руководстве УСВИТЛа НКВД». Напечатали ее, меня сразу вызвали в Москву. Там я давал показания. Тогда уже всеми делами занимался Лаврентий Павлович.
— Вы о нем так тепло…
— А что я могу сказать? Он спас мне жизнь. Просто все так обернулось в жизни. И нет тут виноватых, как нет и правых…