Страница 76 из 220
И вот после мороза попасть в тепло, сходить в баньку, а потом за чистый и такой роскошный стол: бери ешь, чего душа твоя желает. И музыка. Всегда патефон с собой брали. Маранин любил танцевать с Емельяновой под «Рио-Риту»: пластинка так называлась. Фокстрот. Маранин здорово отплясывал с Емельяновой. Уж как он ее вертел да подбрасывал то на левое колено, то на правое, то вверх, то вниз, то к себе, то от себя, а она, подвыпившая, раскрасневшаяся вся, кровь с молоком, блузка тугая на ней, грудь наружу ломится, у нас соблазн, конечно, был, но Маранин сам ею пользовался До поры до времени…
— Почему до поры до времени?
— Потом расскажу. А после выпивки да танцев шли мы в другие комнаты. Игра в карты начиналась, Я не играл. Но при игре всегда присутствовал. Колоды тасовал. Закуски подавал и вино наливал в рюмки. У них такое правило: кто «садится», так они называли проигрыш, тот идет выпивать, а когда общая удача была, тоже выпивали, и мне за работу отчисляли один процент, это сам Маранин распоряжение такое сделал, так что я тоже вроде бы как играл. Они так и говорили: «В игре страдает скатерть, а Каспиров никогда!»
— Демократично, однако, — сыронизировал я.
— Демократично? Не то слово. Душа в душу жили. Да я бы, должен вам сказать, за Маранина жизнь отдал, такой это был волшебный человек. А шутник, анекдотов знал тьму-тьмущую. С ним просто так не посидишь. Обхохочешься.
— И к вам, конечно, с уважением…
— Еще с каким. Я, конечно же, тоже им был непонятен. Спрашивать было не принято. А всё равно все знали, что у меня какое-то поручение от самого Тешилова есть.
— Ну а работы у них много было?
— Да какая у них работа? Ночью, еще до суда, составляли человек на тридцать приговор. При этом я не присутствовал. Чего не было, того не было. Один раз, правда, я им писал текст под диктовку. Помню, приехали мы на прииск «Раздольный». Все, как положено, поужинали, потанцевали, в карты поиграли, а потом пошли приговор писать, вот тогда единственный раз взяли и меня. Я под копирку написал четыре экземпляра. Приговаривались к расстрелу двадцать восемь человек за антисоветскую, контрреволюционную пропаганду и вредительскую деятельность. Написали приговор, потом еще добренько выпили, а потом пошли спать. С перепоя долго спали. Позавтракали не торопясь. Утром всегда пили немного, по паре рюмок, не более того. К двенадцати отправились на «мероприятие», которое проходило в клубе-бараке. Это такая «большая изба со скамейками деревянными, привинченными к полу. Посредине стол с красной скатертью. Портрет Сталина на стене. Лозунг: «Вперед — к победе коммунизма». Стул со спинкой — это для Розницына, председателя. В первом ряду — начальник прииска со свитой, охрана и еще кое-какое начальство. И я вместе с ними тоже в первом ряду или где-нибудь в сторонке. А слева места для заключенных. Мы вошли, и Маранин дал команду: «Пора начинать». — «Ввести обвиняемых!» — крикнул в приоткрытую дверь секретарь суда.
Залаяли собаки. Загромыхала сапогами охрана. Двадцать восемь заключенных вошли едва слышно. Я сосчитал: на каждого приходилось по одному конвоиру. Зрелище было жутким. Я после этого несколько ночей не спал. Все мерещились серые фигуры заключенных. Это были не люди. Тени. Мертвецы. Они поддерживали друг друга… Стояли, слушали, как оглашались материалы следствия. В моих ушах стоял лай собак. Процедура длилась минут пятнадцать. Обвинитель говорил: «Вы, Макухин Петр Иванович, 1906 года рождения, обвиняетесь в контрреволюционной агитации… Следствие установило… Привлекаетесь к уголовной ответственности по статье пятьдесят восемь десять. Признаете себя виновным?» «Да». И следующий… «Признаю. Признаю…» А голоса едва слышно…
Ну а затем слово взял юрист Литвак, который выполнял роль защитника. Он говорил, что великий советский народ строит коммунизм, что здесь, в лагерях, люди с полной отдачей трудятся, и только некоторые поддались контрреволюционной пропаганде, стали на путь измены и подстрекательства. И у него складывается впечатление, что обвиняемые не по своей воле стали на путь преступлений, а по вине шептунов и подстрекателей, которых еще придется вылавливать и уничтожать. Литвак согласно ритуалу просил о некотором снисхождении. Впрочем, неуверенно. Заключенные не пошевелились даже тогда, когда председатель трибунала спросил, имеют ли подсудимые что сказать, то есть воспользоваться последним словом. Лишь тихо, один за другим мычали: «Нету слова…», «Не имею…», «Нет ходатайств?..» Тогда председатель, обратился к трибуналу и почему-то дважды спросил:. «Реплики будут? Реплики?!»
Что за реплики? Этого Каспиров не знал. Когда трибунал удалился на совещание, двое заключенных свалились: их тела мягко сползли вниз. Напротив каждого из них стояли охранники. Они помогли поднять упавших. Через три минуты, после перекура, вышли обвинители: «Именем Российской Федерации трибунал в составе… приговорил… (читается список в двадцать восемь человек) к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Решение трибунала обжалованию не подлежит».
Слова «к рас-стре-лу» произносились по слогам, и каждый слог сопровождался лязганьем затворов двадцати восьми винтовок.
— А для чего?
— А это Маранин придумал. Говорил, чтобы больше было революционной бдительности. И оно, должен вам сказать, получалось очень впечатляюще, аж мурашки по коже. Охранники — парни молодые, винтовки со штыками длинные, и в один раз все: гры-гры-гры! — это было по-настоящему здорово. Мы все стояли в зале по стойке «смирно», а заключенные, поверьте, даже не шелохнулись. Такое впечатление, что им было все равно. Я потом сказал об этом Маранину, а он ответил: «Враги матерые, знали, на что шли, чего уж им теперь…»
— А после приговора, — продолжал свой рассказ Каспиров, — мы отправились снова в административный домик.
На этот раз Маранин был особенно оживленным. Рассказывал совсем свежие анекдоты. Изредка, точно опасаясь сказанного, он будто давал задний ход, говорил: «А читали речь товарища Мануильского? Я вот с утра был занят изучением. Какой язык! Какие мысли!» Однако он тут же забывал про Мануильского и шпарил новые анекдоты. Мы тихо посмеивались.
И вот помню как сейчас, день был ясный, солнечный, мороз. Едем мы, глядим, сопки дымятся: так красиво все вокруг, что Маранин не выдержал, сказал: «А что если нам сняться на фоне этих сопок?» — «Можно, — говорю я. — Мороз, правда, сильный, но ничего, попробуем». — «Может, на обратном пути? — сказал тогда Розницын. — А то наши подопечные ждут, дрогнут на холоде». — «А куда им торопиться?» — пошутил Блюман.